- Ну хорошо, оставим, - сказал Самохин, сбавляя шаг: по прерывистому дыханию за спиной он почувствовал, что девочки едва за ним поспевают. - Так какие же неприятности меня ожидают? Никак я в толк не возьму. Темную, что ли, устроить собираетесь?
Чижикова засмеялась. Хабиби по-прежнему пыхтела сзади, не подавая голоса.
- Нет, не темную, - сказала Стрелковская. - Вообще от класса вы ничего плохого не ждите, это мы вам обещаем. Есть, правда, некоторые недовольные, но мы на них управу найдем. Вот Тоня Чижикова у нас староста. И я как комсорг обещаю.
- О, да это, я вижу, делегация на самом высоком уровне, - заметил Самохин. - А я-то с вами на бегу общаюсь. Давайте тогда остановимся, поговорим.
Они сошли с дорожки и стали на мостовой.
- Так, значит, есть все-таки недовольные?
- Ну не то чтобы недовольные… - Чижикова нерешительно посмотрела на Стрелковскую, та согласно кивнула: ничего, говори. - Большинству нравится, как вы объясняете, какие вопросы задаете, хотя в общей массе мы к этому и не привыкли. Но есть у нас группка такая, они себя реалистами называют… так вот эти реалисты хотят, чтобы вас поскорее от нас убрали. Вы извините, что я говорю неприятные вещи…
- Ничего, - задумчиво сказал Самохин, - это все несущественно. Значит, реалисты. Чем же я мешаю этим реалистам?
У них упор на институт, - сказала Стрелковская. - Для них вся эта лирика Блока - мелочи. Им планы нужны, развернутые планы сочинений, - как Софа, в смысле Софья Павловна, в классе "Б" дает. У нее такие планы по всем мыслимым темам есть, начиная с Державина. Пункт - римской цифрой, пункт - арабской, подпункт - арабской цифрой со скобочкой, арабской с черточкой, потом подпункты буквами от "а" до "я". Целыми уроками она им эти планы диктует.
- Ну, такие вещи мы не станем обсуждать, - недовольно сказал Самохин. - У каждого учителя своя манера.
Он хорошо помнил эту Софью Павловну. Молодая учительница, всего четыре года назад окончила институт, внешне современная, даже несколько экстравагантная женщина… подумать трудно, что такой реликт.
- Так вот, реалистам эта манера нравится, - сказала Стрелковская и искоса взглянула на Хабиби, которая по-прежнему была мрачна и надута. - Конечно, тоска зеленая, целый урок писать под диктовку, но все понимают: для пользы дела. Такой план запросто можно переписать вместо сочинения. Только цитаты вставляй. Поэтому реалисты и недовольны, что вы таких планов не даете. Даже Вероника Витольдовна советует нам брать у "бэшников" тетради и дома переписывать.
- А среди вас нет реалистов? - спросил Самохин.
- Нет, - сказала Стрелковская и снова посмотрела на Хабиби.
- Ну и не будем о них говорить, раз они ничего не могут сказать в свою защиту. Одно неясно: почему "реалисты"?
- Они все время повторяют: "Будем реалистами, будем реалистами…" - Чижикова сочла, видимо, что удачно передразнила, и засмеялась. - Из них некоторые на медаль идут, другие за ними тянутся. Вы знаете, что у нас в классе ожидается четыре золотые медали? - с гордостью спросила она.
- Слыхал, - сказал Самохин. - Но бог с ними, с реалистами и с медалистами. Меня интересуют прочие. Не может же класс состоять из одних медалистов.
- Конечно, не может, - согласилась Стрелковская. - Но кое-кому не нравится, что вы тексты читать заставляете, в собрании сочинений рыться. Ну и просто лоботрясы есть. Им лишь бы поменьше с места их поднимали. Они вас не любят: никогда не поймешь, когда и кого вы спрашивать собираетесь. Которые за отметкой гонятся - те тоже вас не понимают: отметок ведь вы не ставите.
Она замолчала.
- Да, - сказал, взглянув на часы, Самохин. - Многовато набралось недовольных.
- Ну что вы! - с жаром возразила Чижикова. - Меньше половины.
- Нормально, - поддакнула наконец и Ханаян.
- Ну раз вы так считаете… - сказал Самохин, - вам виднее. Так что же, мне от реалистов ждать неприятностей?
- Нет, что вы, - ответила Чижикова. - Мы их нейтрализуем.
- Ну, давайте тогда перейдем к делу. А то и на урок можно опоздать.
- Это пусть Ленка говорит, - сказала Стрелковская. - Мы все от нее узнали.
- А чего говорить? - мрачно сказала Ханаян. - Письмо на Евгения Ильича написали, вот и все.
- Ах, письмо, - проговорил Самохин.
- Ну, в общем, родительское собрание было, - нехотя начала Ханаян. - И в строгом секрете. Мне мама только вчера сказала. "Кончилась, - говорит, - у вас практика". Я спрашиваю: "Как кончилась? Евгений Ильич сказал, что всю вторую четверть будет вести". - "Мало ли что сказал. Мы письмо написали куда надо. Двадцать человек подписалось, многие с высшим образованием, есть даже кандидаты наук. Такое письмо без внимания не останется".
- И все? - спросил Самохин. - И вся неприятность?
- Вы их не знаете, наших родителей, - сказала Чижикова. - Они за выпускные экзамены больше нас боятся. Они на все пойдут.
- Ну и что же вы сказали вашей маме? - поинтересовался Самохин.
- Ничего я ей не сказала, - буркнула Ханаян. - Я только спросила, подписала она это письмо или нет.
- Ну и?..
- Лена из дому ушла, - простодушно сказала Чижикова. - Она у нас вспыльчивая.
- Вот это да! - Самохин даже присвистнул. - Вот это подарочек. Вы же у меня… я же вас считал самой пассивной.
- Она просто стесняется, - пояснила Чижикова. - А вообще-то она в классе самая начитанная.
- Ничего я не стесняюсь, - возмутилась Ханаян. - Мне, например, не нравятся все эти "мнения" да "точки зрения". Я определенность люблю. Но когда вот так, за спиной, ненавижу, когда так делают.
- Ну дела, - Самохин покрутил головой. - Куда же вы ушли, любительница определенности?
- Ко мне, - ответила Стрелковская.
- А вы почему не ушли из дому?
- Моя мама не была на собрании.
- А мой отец ничего не стал подписывать, - с гордостью сказала Чижикова. - И говорить мне ничего не хотел.
- Вот это правильно, - одобрил Самохин. - А то хорошенькое дело, когда дети из дому бегут.
- Мы не дети, - обиделась Ханаян.
- Тем более. Вас, наверно, по всему городу ищут.
- Не ищут, - басом сказала Ханаян. - Я уже сегодня утром звонила. Обещала, что вечером приду.
- Ну я тронут, - сказал Самохин. - Все это очень непосредственно. Но давайте так: про письмо забыли.
- То есть как? - удивилась Стрелковская.
- Очень просто: забыли - и все.
- А вы? - спросила Чижикова.
- А я и знать о нем не хочу. Оно ведь не мне адресовано.
- Значит, мы напрасно вас задержали?
- Нет, отчего же. Я рад был поговорить…
12
Назаров очень волновался. Сидя в учительской на расхлябанном "кожаном" диване (подобная мебель за последние пять лет почти полностью исчезла из "присутственных мест", и только школьные завхозы за нее держались), он каждые полминуты смотрел на часы и мыс ленно чертыхался. Ругал он больше себя самого. Ругать Самохина, даже мысленно, было совершенно бесполезно Подумать только: этот пижон не счел нужным явиться за десять минут до звонка в такой решающий, можно сказать, день. Ах, распустился негодяй, распустился. Надо бы с самого начала вожжи натянуть покрепче - чтоб пена изо рта… Нет, пощадил артистическую натуру.
В директорском кабинете, дверь которого выходила в учительскую, шла оживленная беседа. Анатолий Наумович, похохатывая, занимал хозяйским разговором почетную гостью - районного методиста Ночкину. Вероника Витольдовна, также приглашенная в кабинет, голоса не подавала.
Хотя дверь была плотно закрыта, Назаров отчетливо представлял себе, как Вероника Витольдовна сидит в мягком кресле, держа на коленях "дипломатический" чемоданчик с никелированным ободком, и загадочно усмехается. Ее улыбка, казалось Назарову, проступает сквозь обитую черным дерматином дверь, как знамение крупной служебной неприятности.
Он тоже был приглашен к директору, но что-то его остановило: то ли сухость, с которой поприветствовал его Ночкина, то ли взгляд Анатолия Наумовича, беглый и участливый: так смотрят на больного, стараясь не подать виду… Назаров очень волновался, а "лобастого" все не было.
В учительской шла обычная, несколько приторможенная жизнь людей, у которых главные хлопоты еще впереди. Математичка, куря папиросу за папиросой, просматривала стопку тетрадей.
- Подойдите к окошку, Павел Борисович, милый, - сказала вдруг она нараспев, не прерывая, однако, своего занятия.
Все, кто был в учительской, повернулись к окну. Назаров встал, с достоинством прошел через комнату, оперся о подоконник. Далеко внизу, на краю пустыря стоял как ни в чем не бывало "лобастый", держа портфель за спиной, разговаривал с тремя "гимназистками", которые, судя по наброшенным на плечи пальто, только что выскочили из школы.
- Очень трогательно, не правда ли? - насмешливо сказала Софья Павловна. - Свидание под окнами родной школы.
- Молодость, молодость, - вздохнул физкультурник. - Где мои шестнадцать лет?
- Бедный мальчик, - буркнула математичка. И снова принялась за свои тетради.
- Почему же бедный? - спросила Софья Павловна, грациозно присев на валик дивана.
- Будет вечно присутствовать на празднике юности, а женится на какой-нибудь старой мымре вроде меня.
Назаров постучал костяшками пальцев по стеклу, но было слишком высоко, и Самохин не услышал. Следовало как-то оценить увиденное, произнести какие-то слова, но Назарову помешали.
Открылась дверь, и в учительскую заглянула студентка. - Павел Борисович, - робко сказала она, - тут еще трое с первого курса просятся на Самохина.
Назаров медленно повернулся.