На редкость работоспособный и довольно грамотный человек, недоучившийся студент Харьковского университета, Пальмин знал, что требуется от газеты, но сердцем был с той газетой, которую покупают на улице; качество газеты он определял выручкой мальчишек-газетчиков. Приезжая пестрая курортная толпа, равнодушная к местным интересам, по его невысказанному, надежно припрятанному мнению, была непререкаемым судьей "Маяка". Усиливающийся приток писем рабочих и служащих в редакцию оставлял его равнодушным.
- Еще сто строчек в воскресном номере тю-тю, - меланхолически отметил Пальмин, приготовив к отправке в набор статью Степана.
- Почему тю-тю? - спросил автор, продолжая писать, но чувствуя, что пушки вновь заряжены и фитили дымятся.
- Кому интересен размазанный на сто строчек план борьбы с филлоксерой?
- Это нужный материал.
- Мы говорим на разных языках, Киреев. Я говорю, что это неинтересно, а ты отвечаешь, что это нужно. Ты уверен, что "интересно" и "нужно" эквивалентны, равноценны?
- Да, по-моему, если материал нужен, значит, он интересен.
- Открытие! - хмыкнул Нурин и послал Степану воздушный поцелуй.
- Нужно, чтобы план борьбы с филлоксерой прочитали в нашем округе, и его прочитают, - настаивал Степан. - Борьбу с филлоксерой надо начать одновременно на всех виноградниках. Наша газета должна бороться за это.
- Сдаюсь! - Пальмин поднял руки. - Так и быть, попытаемся спасти виноградники от филлоксеры и погубим филлоксерой газету. Кухарки уже покупают "Маяк" вместо наждачной бумаги для чистки ножей и вилок. Обходится гораздо дешевле.
- Ну, пока в газете достаточно чепухи на нэпманский вкус! - рубанул Степан.
Вскочил Нурин; он стал клюквенно-красным, глаза выкатились, обвисшие щеки затряслись.
- Вы каждый день жрете хлеб благодаря нэпачам! - взвизгнул он. - Наш верблюд пока плетется только потому, что филлоксера сидит на одном горбу. Но вы с Наумовым посадите ее и на другой горб. И верблюд подохнет, слышите!
- Брешешь, старый черт! - вступил в спор Гаркуша. - Сколько "Маяка" берет улица? Пятьсот… ну, шестьсот экземпляров. А подписка уже дала семь тысяч экземпляров. Нехай закроется нэпач.
- А кто дает объявления? - продолжал бушевать Нурин. - И разве ты удержишь подписку на наждачной бумаге? Будут выписывать "Правду" и "Известия", а не профиллоксерный "Маяк". Киреев должен это понять. И он понимает, но прикидывается простачком, потому что в его блокноте всегда много филлоксеры.
- Довольно истерики! - простер руки Пальмин. - Филлоксера, конечно, тоже нужна, и о новых заказах для "Красного судостроителя" тоже нужно, но…
- Но всему свое время и свое количество строчек, слышите, Киреев? - развивал наступление Нурин. - Это безобразие, когда филлоксера гадит воскресный номер! Читатель хочет интересной информации, и "Маяк" обязан ее дать, иначе каюк ему и каюк вам.
- Чепуха! - вмешался Одуванчик. - Прежде всего читают траурные рамки, цокают языком и вспоминают, где видели покойного в последний раз, потом читают объявления о дешевых распродажах ситца, рубрики "Продаю-покупаю", "Сдается внаем", "Считать недействительными" и справочник рыночных цен. После этого берутся за "Происшествия", "Пролетарский суд", городскую хронику, фельетон, "Гримасы нэпа" и "Осколки". Потом вытряхивают все эти семечки из головы, чистят зубы "Одентоном" и читают серьезные материалы, чтобы знать, что делается в округе, и стать умнее. Да здравствует кусочек филлоксеры!
- И ты туда же, Байрон здешних мест! - восхитился Нурин. - Скорее засучь руки в карманы, а то я выругаюсь на ходу!
Все улыбнулись шутке, ставшей в редакции классической.
- Минутку, - сказал Степан, когда Пальмин складывал в папку материал, приготовленный к отправке в типографию. - Я забираю статью.
- Почему? - встревожился Пальмин. - Редактор требует, чтобы она появилась в завтрашнем номере.
- Мне нужно еще подумать над материалом, - уперся Степан и спрятал рукопись в карман.
- Дуришь, Киреев! С редактором будешь объясняться ты сам, слышишь?
- Не мешай… но мешай пробуждению совести, Пальмин! - ехидно отпустил Нурин.
Эта стычка, одна из многих, произошла в первый день месяца, в блаженный день выплаты гонорара за две недели.
13
Комната репортеров понемногу наполнялась. Начался обычный слет братьев-разбойников, как Пальмин называл внештатных сотрудников "Маяка". Среди прочих вкатился корреспондент Российского телеграфного агентства, маленький, черный и щеголеватый Гакер, делавший величайшую тайну из каждого подхваченного им информационного пустяка, старавшийся всех обскакать и всем пристроить фитиль. Крепко встряхнул журналистов за руку рослый белобровый моряк, работник флотского политуправления, поставщик материала о жизни кораблей и береговой обороны. Прибежал запыхавшийся потертый человечек с утиным носом и длинными серыми волосами, свисавшими косицами из-под плоской рыжей соломенной шляпы. Это был Ольгин, некогда подвизавшийся в московских газетах и известный главным образом тем, что фельетонист Влас Дорошевич печатно назвал его редакционным клопом. Заброшенный революционной бурей в Черноморск, он устроился секретарем народного суда и снабжал газету резвыми судебными отчетами, которых иные подсудимые боялись не меньше, чем приговора.
Гости заняли свободные стулья и кресла, опоздавшие уселись на столе Одуванчика, все закурили, и началось то, что в редакции называлось "вороньей обедней".
- Пальмин, долго ли еще вы будете врать в "Маяке"? Вчера вы опять так ляпнули, что город надрывает животики, - сказал Гакер. - Говорят, в "Маяке" организуется специальный веселенький отдел поправок, разъяснений и покаянного бития себя в грудь. Ждем с нетерпением!
Послышались шутливые протесты. Что Гакер считает ошибками? Перевранную фамилию, путаницу в цифрах? Мелочь, голубые цветочки газетных полей. То ли дело ошибки в старину! Удачно придуманная ошибка и остроумная поправка этой же ошибки сразу поднимали тираж вдвое-втрое. Вспомните опечатку в отчете о коронации Алисы Гессенской. На голову императрицы сначала была возложена корова, а затем ворона вместо короны. Завидная опечатка, всем бы такую прелесть!
- У этого анекдота вот такая борода!.. Что может сравниться с совершенно хулиганской опечаткой в "Русском слове"?
- Говорят, что ее придумал сам Дорошевич.
- Что значит "говорят"? - вмешался Ольгин, оторвавшийся от судебного отчета, который он строчил на краешке секретарского стола. - Мы с покойным Власием были общепризнанными корифеями опечаток и поправок. В молодости, когда я работал в Бердянске, один запьянцовский наборщик по моему наущению так изменил фамилию городского головы, что новокрещенного дважды вынимали из петли.
Тут же он сказал, что именно получилось из фамилии городского головы, и у слушателей зазвенело в ушах.
Это был естественный переход к всевозможным приключениям. Удивительные случаи нашлись даже у тех, кто в действительности тянул свою газетную лямку тихо и мирно. Однажды Гакер начал интервьюировать вполне живого директора частного банка, весельчака и кутилу, а последний вопрос задал мертвецу, так как директор, припертый вопросами всеведущего Гакера к стене, скончался от паралича сердца. Интервью было напечатано под заманчивым заголовком "Беседа с покойником, бывшим аферистом" и имело исключительный успех.
Все приняли новеллу Гакера не моргнув глазом, так как тоже нуждались в неограниченном доверии. Беседа Нурина с приезжей знаменитой исполнительницей цыганских романсов была прервана вспышкой демонической страсти. Свой рассказ старый репортер уснастил такими подробностями, что Пальмин потребовал:
- Долой похабщину, старче, не порочь свои закрашенные седины! За вычетом тебя, здесь есть и порядочные люди.
Сальский получил от дирекции Южных дорог тысячу рублей за восхваление в газете сомнительного проекта курортной железной дороги, а в конкурирующей газете напечатал уничтожающую критику этого же проекта.
- Гонорар за первую статью я пожертвовал Красному Кресту, - закончил он свою повесть широким жестом. - Квитанцию о внесении денег в кассу Красного Креста я, кажется, показывал тебе, Гаркуша?
Гаркуша подтвердил его слова молчаливым кивком головы и подсунул Степану записочку: "Брешет, вражий сын!"
"Обедня" вступила в новую фазу. Разгоряченные сердца жаждали героического, и героическое не заставило себя долго ждать. Мир предстал разделенным на несколько лагерей: во-первых, бурбоны, зажимавшие информацию из различных соображений, главным образом из-за боязни общественного скандала; во-вторых, читатели, жаждавшие этой информации; в-третьих, журналисты, доблестно добывавшие то, что требовали и ждали читатели. Чем забористее обещала быть вожделенная информация, тем яростнее охотились за нею репортеры дореволюционного прошлого. Их оскорбляли словом и действием, спускали с лестницы, травили собаками, но, разумеется, побеждал репортер, читатели рукоплескали, редакция торжествовала, гонорар проливался золотым дождем.
Шлюзы открылись, фонтаны забили, фанфары охрипли. Перетряхивая редакционные легенды, люди упивались воспоминаниями о том, что стало ненужным и было погребено навсегда, вместе со смертью старой печати. Но это ненужное и погребенное преподносилось с таким жаром, что у Одуванчика раскраснелись щеки и заблестели глаза.