Госпитальные часовые заметили группу людей, медленно выходящую из озера, и прожекторами осветили перед ними весь берег.
Девушка-капитан окликнула часовых и сказала, чтобы не поднимали тревоги, так как ничего особенного, дескать, не случилось.
- Я же вам обещал, что ничего не случится, - оживился Шандор, почувствовав под ногой берег; еще смертельно напуганный, бледный, он улыбался одними губами. - Единым духом… Разве не так?
Выбрались на сушу, вытащили лодку и только теперь почувствовали, как замерзли от такого купания. Ярко освещенные окна домов манили уютным теплом.
Девушка-капитан пригласила всех к себе на квартиру.
Маргит взяла у девушки свою Эржи, прижала к груди, поцеловала и они быстро пошли от берега. Шандор комично подпрыгивал на ходу, "разгоняя по жилам кровь" и развлекая общество.
Радостный возглас Маргит неожиданно заставил всех остановиться: ребенок, кажется, улыбнулся! Девочке стало легче!
- Вполне возможно, - пошутил лейтенант. - После такой купели, после такой встряски кто не почувствует себя лучше!..
Шли возбужденные, радостные. Как выяснилось, девушка-капитан действительно плавала не очень хорошо. Но сейчас это только развлекало ее неутомимых друзей и служило лишь поводом для новых шуток.
Растроганная Маргит шла и думала о своих спутниках - о девушке-капитане и ее товарищах. Если бы не они, эти советские люди, что сталось бы с маленькой Эржи и с самой Маргит? Наверняка пошли бы ко дну! И она вспомнила рассказ девушки-капитана, самолет в степном советском селе и больную крестьянскую девочку.
- Где она теперь, та маленькая колхозничка, спасенная Сталиным? - спросила Маргит свою спутницу. - Вы не знаете?
Боец и лейтенант засмеялись.
- Почему вы смеетесь?
- Эта маленькая колхозничка перед вами, - сказал лейтенант и жестом указал на девушку-капитана. - Вот эта самая…
- Вы? - опешила Маргит. Девушка улыбнулась.
- Я.
- Но ведь та была маленькая?
- Была маленькая, а теперь выросла.
Прошли какой-то двор, поднялись на высокое легкое крыльцо, обсаженное тополями, и еще раз оглянулись на Балатон. В эту ночь он дал, кажется, полную волю своим силам. Все вокруг бушевало, ревело, стонало. Катера, парусники и рыбачьи лодки прижимались вплотную к берегу, как будто затравленные грозными стихиями. Секло острым дождем, тополя гудели и гнулись под натиском ветра, налетавшего на них с темного, мрачного Балатона.
- А все-таки мы его одолели!.. - сказала Маргит.
ИЛОНКА
В воскресенье, утром, Илонка выпорхнула из хаты в беленьком платьице, легкая и светлая, как мотылек. Засмеялась всему, переполненная счастьем. Вокруг было тепло, мягко, как-то шелково, и эта шелковость сама лилась в душу. Всюду, на земле и в небе, сегодня чувствовался праздник.
Отцовская кузница была закрыта. Не стучали цепы на соседских токах. Не скрипели по дороге с поля тяжелые арбы с золотыми снопами. В высокой голубизне радостно сияло солнце, в костеле уже играл орган.
Возле хаты, обложившись щетками и суконками, яростно чистил свои потрескавшиеся сапоги сержант Лошаков, а его товарищ, веселый и добрый Лукич, умывался у колонки, сам качая воду.
- Здравствуй, Лошаков! Здравствуй, Лукич! - с достоинством приветствовала их Илонка, и они, улыбаясь, ответили своей юной хозяйке:
- С добрым утром!
Очень хорошо, когда у тебя есть такие приятели. Все дети Сент-Иштвана признают за Илонкой право гордиться тем, что именно в ее доме живут коменданты, что мать Илонки готовит им завтраки и обеды, а илонкин отец, искусный кузнец Штефан, курит каждый вечер с комендантами ароматные табаки и беседует с ними, как с братьями.
Чаще всего отец беседует с Лукичом, вот с этим самым Лукичом, который сейчас зовет Илонку, чтобы шла качать ему воду.
Подбежав к колодцу, Илонка с увлечением берется за теплый железный рычаг. Ее черные глазенки горят, лучатся. Она готова целое озеро добыть из земли для Лукича! Свежее, родниковое, чистое… Пусть бы смыл те рубцы, что легли у него через всю грудь. Но их не смоешь: это от швабских осколков. Кто знает… может, лютые осколки летели прямо в сердце Илонки, но Лукич своей грудью преградил им путь.
Ранней весной, когда война еще буйствовала в самом Сент-Иштване, Илонка, сидя вместе с другими в глубоком бункере, видела однажды, как упал замертво почти на пороге их убежища неизвестный советский солдат. Он был чем-то очень похож на Лукича. Позже его, насквозь иссеченного осколками, похоронили в центре села в братской могиле. Теперь там густо растут цветы, посаженные сент-иштванскими девушками.
Отбушевало, затихло… Вот уже несколько месяцев не содрогается от бомб зеленый Сент-Иштван, не жужжат во дворах смертоносные осколки. Отец Илонки уже давно застеклил выбитые окна, Лукич смело намыливает свои затвердевшие, крепко стянутые рубцы. Прекрасно жить без войн!
В воскресенье Лукич, так же как и отец Илонки, умывается очень старательно, густо намыливаясь раз и другой, набирая полные пригоршни воды, - брызги упругим дождем разлетаются от него во все стороны. Потом, удовлетворенно крякнув, он долго пилит себя армейским полотенцем, растирается и так и эдак до тех пор, пока его загорелое, испещренное глубокими бороздами лицо не становится тугим и красным, как перец.
- Хорошо, Лукич?
Илонка, задрав головку, смотрит на него, как в небо, - счастливо и ясно.
- Хорошо, хорошо, дочка… Постаралась.
- Что такое "по-ста-ра-лась"?
Вместо ответа Лукич легко щелкает девчурку по лбу. Баловница рада. Орган гудит.
По улице идут и идут крестьяне к костелу. Степенно кивают в сторону штефанового двора, приветствуя комендантов. Никогда еще бедный двор простого кузнеца не знал такого уважения.
Илонка вырастает в собственных глазах.
Пожилые хозяева приветствуют раньше Лукича, потом уже Лошакова. А румянощекие девчата, наоборот, прежде всего замечают молодого сержанта. Спотыкаясь на ровном месте, они натягивают свои пестрые шали до самых бровей и проходят, раскрасневшись, как сквозь пламя.
Илонка знает, почему им так жарко. Когда в праздники, после обеда, сентиштванцы собираются внизу, у графского озера, на танцы, каждая девчина явно хочет, чтобы с нею танцовал Лошаков. А он никому не отдает предпочтения и танцует только со своим автоматом, нежно обняв его, как девушку. Все весело смеются солдатской шутке, и только сам Лошаков не смеется. Он как-то умеет шутить серьезно.
Лукич совсем не танцует, да это и не удивительно. Ведь он не парубок, у него дома есть своя восьмилетняя Илонка, только зовут ее как-то чудно: Аленка. В свободное время Лукич работает в кузнице, как отец Илонки. Стиснув зубы, они молча куют в два молота раскаленные лемехи и сошники. А после работы говорят о хозяйстве, о земле и виноградниках, которые раньше были графскими, а теперь нет. Когда их распределяли, мама отказывалась брать панское: ей кто-то наговорил, что как только советские коменданты уйдут из Сент-Иштвана, так все опять повернется по-старому. Лукич смеялся, слушая мамины страхи. А папа успокаивал ее в тот день такими словами: "Бежика! Кто же нас повернет к старому, если мы все хотим нового? Графа тебе нечего бояться: будапештские парни надежно засадили его в тюрьму как государственного преступника, салашиста и палача. Я знаю, ты скажешь, что какие-нибудь наследники графа могут появиться из-за границы. Э-эх!.. Если до чего-нибудь такого дойдет, то все мы, честные мадьяры, станем здесь комендантами и поговорим с ними своим языком!" Вот так рассудил папа. Мудро и просто. Теперь все идет к лучшему.
Из бункера уже доносится влажный, терпкий запах молодого вина. Сегодня литься ему рекой: сегодня будет отмечен сбор первого послевоенного винограда. В такой день даже маленькая Илонка должна пить вино!..
- Илонка, - собирая свои щетки и ваксу, зовет девочку Лошаков. - Хватит тебе там кокетничать с Лукичом… Иди лучше сюда, споем "Катюшу"…
- Тихо или во весь голос?
- Во весь голос.
Девочка визжит и хлопает в ладоши.
- Споем, споем!..
Но петь не приходится. Лошаков и Лукич уже вытянулись, как на параде: во двор вошел лейтенант.
Этот неразговорчивый лейтенант Вечирко, крепкий, скуластый юноша с крутым подбородком, всегда, даже в праздник, нагоняет на других настроение деловитости и серьезности. Для него служба никогда не кончается. Может, так и должно быть, ведь именно он, Вечирко, и есть настоящий комендант Сент-Иштвана, а на Лошакова и Лукича приходится лишь роль, так сказать, гарнизона. Несомненно, простодушные сентиштванцы допускали неточность, величая комендантами без разбора всю вооруженную тройку, квартировавшую у кузнеца Штефана, - но разве это что-нибудь меняет?
Лейтенант уже успел где-то побывать по своим делам. Дел у него хватает с утра до ночи. Перед кем-то высшим отвечает он за нормальную жизнь и спокойствие Сент-Иштвана, глухого венгерского села, заброшенного далеко от центральных дорог, от больших городов. За всех отвечает, и за Илонку в том числе.
Однако Илонка еще и до сих пор не может так легко сговориться с лейтенантом, как с Лукичом или Лошаковым, хотя офицер разговаривает по-венгерски свободнее, чем они. Обидно, но факт: на пустяки, на забавы и шутки у Вечирко совсем нехватает времени. Эти посетители с разными жалобами и предложениями, эти неотложные дела, какими лейтенант занят все время… Они как бы заслоняют лейтенанта от Илонки, и сквозь них ей нелегко прорваться к нему. Видит его каждый день, а все как будто впервые.
Вот и сейчас Вечирко не замечает одетой по-праздничному, жаждущей развлечений шалуньи Илонки. Он обращается прямо к Лошакову, что-то приказывает сержанту, коротко, с суховатой четкостью. Видимо, куда-то ехать.