Словесное общупывание друг друга у отца и батюшки уже кончилось. Это уж так заведено на селе. И вроде видит мужик мужика насквозь: и что надо, и зачем пришел, а оба виду не подают, издалека все начинают. (Прийти и сразу выложить суть дела - это позволит себе разве что очень несерьезный мужик, пустомеля и брандахлыст.) Теперь я застаю настоящий разговор. Он налажен и действует, как хороший локомобиль под полными парами на "экономии"!
- Мне‑то что, венчанье, не венчанье, - мне все одно! По совести люди сошлись, по совести и жить будут. И господь бог ваш их благословит, - я так понимаю. Но - что люди добрые скажут?
Отцу, выходит, вовсе не нужно то, за чем он пришел? Ну и ну. Хоть батюшка и учился в разных семинариях - по части дипломатии ему с мужпком потягаться, видать, кишка тонка!
- Неправильно толкуешь ты, Карпуша. Умный ты человек, газеты и книжки читаешь, а речи твои пустые. Совесть - она потому и есть у людей, что существует бог и церковь, обряды и святыни. Потому, что есть мы, духовные особы, которые блюдем от скверности святыни эти. Без святынь, Карпуша, нет совести… Без святынь нельзя- озвереют люди, друг друга изведут. Не ножом, так бесовством. И страдать, и мучиться должен человек… Иначе - откуда ей, совести, взяться?
Отец терпеливо и настороженно слушает. У него потаенно–хитрое лицо рыбака, ждущего, чтоб рыбка, клюющая наживку, проглотила крючок, а там не упустить момент - дернуть.
- Так и скажи, Карпуша, и миру, и партейцу своему Марчуку, да и комнезаму Гавриле тоже, что все сделаю по христианскому, по православному обычаю нашему. Обвенчаю я молодых, даже на свечку не потратятся. Дело божеское… Понимаю, понимаю - не они тебя послали. А ты скажи! Кто ж к невенчанным на толоку придет?
Оба - и отец, и батюшка - довольны. И собой и друг другом. Они теперь, точно два соперника, обретшие взаимное уважение в результате нелегкого поединка. Оба даже приязненно улыбаются на прощанье.
- А все же - с толокой как? - хитро щурясь у калитки, спрашивает батюшка, демонстрируя свою осведомленность сельского духовного пастыря. Осведомленность поистине поразительная. Впрочем, и агентура у батюшки обширная. Чего стоит только женская половина прихода! - Все для толоки готово? - Опять оп заходится кашлем и жалуется: "Будто сам черт в груди засел!.."
Отец сперва советует батюшке самогонкой "прогреться внутрях", затем говорит, что Терентий дал бревна на стропила, а вот на балки и потолок материалу нет. Опять его, Терентия, просили - отказал.
- Ну это я, надеюсь, улажу с его бабой. Скажи своей, пусть сходит к той: завтра чтоб к заутрене пришла. А то она хворает. Вдруг не придет. Хай скажет, батюшка просил. Просил, - понял?
Отец кивает головой с такой поспешностью, что по всему видно - он очень хорошо все понял.
-Ну, большое спасибо вам… батюшка, - говорит отец и берется за шапку.
…Вечером отец передает матери поручение батюшки Герасима и ругает его на чем свет стоит. Он словно решил отвести душу, и тут, у себя в хате, желает высказать все то, о чем вынужден был промолчать в разговоре в поповском палисаде.
- Святыни! -ворчит отец. - Вишь, попу нужны святыни, чтобы его Елизавета как сыр в масле каталась. И чтоб Терентий драл три шкуры со всего села, а потом благодетелем себя выставил!
- Ты на месте Терентия, - замечает мать, - может, и вовсе сиротам ничего не дал бы. Вместо спасибо - злобствуешь!
- Ну–ну! Много ты понимаешь! - угрожающе взглядывает на мать отец. - У тебя, к примеру, отнимут твои гроши и тебе же из них милостинку дадут. Спасибо скажешь? Да? Эх бабьи мозги!
- Не я разговор начала, - оправдывается мать.
- Не твоего ума дело! Молчи знай! Это я сам с собой рассуждаю.
- Сам с собой? Чего уя{лучше - никто против и слова не скажет. Тут и глупость умной покажется. Ну, ну. Валяй! - усмехается мать, - а я‑то думала со мной толкуешь.
Мать, замечаю я, за последнее время перестала бояться отца. И впрямь, видно, новые времена настают!
Я, Андрейка и Анютка гуськом петляем меж огородами и наконец добираемся до клуни Горпины. Тут на всем еще черный след пожара. Двор в черно–сизом, прибитом дождями пепле - даже трава не растет. Торчат несколько деревьев с обугленными мертвыми сучьями вместо веток. Кое–где валяются головешки с ржавыми обгорелыми гвоздями…
Людей на дворе пока еще немного, но все заняты делом. Кто месит глину, кто лопатой и граблями готовит площадку под будущий дом, а кто уже копает ровчик, под фундамент. Горпина в белом платочке разбирает уложенные пирамидки лампачей. Это вроде болыппх самодельных кирпичей из глппы и соломы. Я знаю, как делают лампачп. Да вот он лежит без дела, продолговатый, на три клетки ящичек без дна и без крышки. Его набивают глиной, хорошо промешанной с хоботьем или соломой–сечкой. После этого утрамбовывают, водой приглаживают верх лампачей-и поднимают форму. Три лампача так и остаются рядышком на земле. Дальше-дело за солнцем. Перед тем как мужик собирается строить дом или клуню - двор его весь устилается кирпичами. Подними такой лампач - под ним обязательно уютно устроилась семейка розово–сизых доя? - девых червей, да две–три свернутые колечком белые гусеницы с оранжевыми головками, и видимо–невидимо бледнолиловых мокриц…
Высохшие лампачи укладывают в пирамидку, на пирамидку, как шапку, нахлобучивают обмолоченный сноп: чтобы не раскисли лампачи под дождем. Но чаще всего их укладывают под навесом, словно поленницу дров. И смотрит поленница такая на хозяина своими прямоугольными сотами–окошечками: когда, мол, за дело примемся?
Оценивающим взглядом смотрю на лампач, разбираемый Горпиной. Добротная работа! Значит, Степан даром время не терял. В России, отец говорил, тоже встречаются дома из лампача. Там они называются саманными. Название другое, а суть одна: под хорошей крышей, на каменном фундаменте такой дом сто лет простоит!
Степан грузит лампачи на тачку, подвозит их ближе к будущему дому. Кажется, что ему не слишком по душе и шум, и многолюдье. Впрочем, он и здесь чувствует себя, как в наймах. Гаврил Сотский то и дело распоряжается Степаном. "Ты это оставь пока! Беги к Василю, почему воду не подвозит? Вся работа станет!" -кричит Гаврил Степану. Только Степан оставил тачку, чтоб бея^ать к колодцу, Гаврил Сотский уже опять кличет Степана.
Андрейка бросается на защиту отцовской честп: "Батька давно уже к колодцу поехали! Волов покормить - надо было или нет?"
"А глину, глину чего не везут!" - волнуется Гаврил Сотский, обращаясь не то к Степану, не то к нам.
"Карпуша–солдат, - виновато улыбаясь, докладывает Степан, - на быках поехал за глиной".
"Тоже нашли кого послать! Карпуша небось уже забыл - когда цоб, когда цобе говорить! Еще напьется дорогой!"
Я медленно краснею от ушей до щек, аж до шеи. Чувствую, даже испарина проступила под рубашкой. И чего этот выпивоха никогда не упустит случая другого так обозвать?
Вот и отец - не может вспомнить Гаврилу Сотского, чтоб не добавить - "пьянчужка",.. Или и впрямь больше всего нетерпимы мы к людям, в ком видим собственную греховность?..
А кто это там, за клуней, топором тюкает? Неужели Грицько? Как ни в чем не бывало он мудрит над жердями, привезенными с мельницы Терентия и которым надлежит стать стропилами для дома Степана. Грицько раскладывает, размечает зарубками жерди и бревна. К плотницкому делу, на стезю отцовскую, вернули Грицько два обстоятельства. Во–первых, лучшего друга Петрю изловили и в тюрьму заперли; во–вторых, вообще дела контрабандистские пошли из рук вон плохо. Кончается этот промысел. Возможно, тут есть и третье обстоятельство: уворованный и пропитый рубль Степана? Как знать, совесть в ином человеке, может, что вода в глубине: и запрятана под землей, и в каком месте обнаружит себя - неизвестно.
Вокруг Грицька несколько парней. Они далеко от нас, на кордонной стороне села живут, и по этой причине имена их я не знаю. Зато в лица я их хорошо помню. Это раши комсомольцы! Не они ли, кстати сказать, тогда подкараулили Грицька и посчитались за уворованный Степанов рубль? Кто их знает. Но теперь они под началом Грицька. Работа у них мудреная, требует соображения, и Грицько нет–нет шумит на них, когда у тех этого плотницкого соображения недостача.
Подобрав схожие по толщине бревна и подтоварник, молодые парубки раскладывают из них огромные буквы "А". Шнуром проверяют длину, дощатым шаблоном выверяют углы - и опять из‑под топора Грицька летят щепки, точно перепуганные белые голуби.
Бочка с водой на возу Василя, в который запряжены его сильные рябые волы, и воз с глиной - в него запряжена пара желто–рыжеватых волов - прибывают почти одновременно. Отец и щуплый, егозливый мужичонка, хозяин желто–рыжих волов, снимают задок и боковинки воза, и почти вся глина ссыпается на землю. Остается только чуть–чуть поработать лопатой. Гаврил Сотский - тут как тут - берет комок глины, растирает между пальцами, смотрит с видом знатока.
- Возов десять потребуется, - говорит отец Гавриле Сотскому.
- Сколько надо будет, столько и привезем, - по–начальственному отвечает Гаврил Сотский. У него рассеянно–озабоченное лицо. Взгляд его останавливается на нас. С минуту он соображает, на что мы можем пригодиться.
- А ну‑ка сбегайте в сельраду! Там в шкафу, внизу ящичек с гвоздями. Он тяжелый, но втроем сдюжите.
- Сдюжим! - хором отвечаем мы.
- Вот и хорошо! - Одна нога здесь, другая там!.. Да! У шкафа дверь вываливается. Дубовая она, тяжеленная. Как бы не пристукнула кого. Осторожней!..
Последние слова мы уже слышим далеко позади себя.