Всего за 99 руб. Купить полную версию
– С кем же это, когда скрозь со всеми замирились?
– Эх, друг ты мой ситный! – со вздохом сказал Самсонов и задумался, облокотившись щекой на кулак. – Ну, да ладно. Вольному воля. Расписывайся в получении и жарь сеять.
Семен получил бумагу и деньги – демобилизационные, за Георгиевский крест, приварочные и жалованье, всего рублей больше сорока: две желтые керенки да несколько почтовых марок, ходивших в те времена вместо мелочи. Он крепко заховал все во внутренний, специально для этого случая пришитый карман шаровар, вытянулся, отдал командиру батареи честь и, повернувшись через левое плечо, вышел из конюшни.
Во дворе стояло шесть пушек с передками. Возле них с обнаженным бебутом ходил незнакомый часовой с красной лентой поперек папахи. Семен узнал свое орудие. Он узнал бы его среди тысячи других по множеству отметинок, знакомых ему, как матери знакомы все родинки, пятнышки и кровинки на теле своего ребенка. Сердце сжалось у Семена.
– Хорошая была орудия, – строго нахмурившись, сказал он незнакомому часовому. – Произведено из нее три тысячи восемьсот двадцать девять боевых выстрелов. Всего-навсего.
И, не дожидаясь ответа, решительно пошел со двора, подкидывая спиной ранец.
Он шел и про себя пел известную фронтовую песню:
Шумел, горел лес Августовский,
То было дело в феврале.
Мы шли из Пруссии Восточной,
За нами немец по пятам.
Глава XIII
У плетня
Уже давно перестали лаять собаки. По селу пропели петухи. А Семен и Софья все никак не могли расстаться.
Добрых два часа назад поцеловались они на прощанье, и Софья вошла к себе в палисад, заложив за собой калитку дрючком. Да так и осталась возле плетня, как приклеенная.
– А батька что? – в десятый раз шепотом спрашивал Семен, норовя поверх плетня прикрыть ее плечо краем шинельки.
– Батька пришел с фронта в середине октября, – в десятый раз отвечала она шепотом.
– Злой?
– Хуже собаки.
– За меня не вспоминал?
– Ни.
– А может, вспоминал, только у тебя из головы выпало?
– Ей-богу, ни. Ну и с тем до свиданьичка. А то у меня уже ноги таки совсем замерзли. Побежу в хату.
– Подожди. А старый знает, что я тута?
– Его дома нема. Вчера в Балту на базар поехал. Ну, я побежу. А то, бачь, у людей из труб дым начинает идти.
– Та постой, ще успеешь…
Семену сильно хотелось рассказать девушке все, что произошло у него с ее батькой на позициях. Но он понимал: говорить об этом не следует. Мало ли какие дела могут быть между собой у двух человек с одной батареи. Кого это касается? С другой стороны, ему не терпелось поскорее узнать намерения Ткаченки: не думает ли он "сыграть назад" – отказаться от своего нерушимого солдатского слова. От такой шкуры всего можно ожидать.
Вдруг Софья схватила его руку и крепко сжала.
– Что, мое серденько? – нежно спросил он, заглядывая ей в глаза.
– Шш… – чуть внятно шепнула она, прислушиваясь. – Шш… Ничего не слышишь?
Семен повернул голову. В предутренней тишине раздавался звук едущей подводы. Звук этот слышался уже давно. Сначала он был очень далек и слаб – еле слышное однообразное бренчанье по твердой степной дороге. Теперь же он раздавался совсем близко. Ухо явственно различало шарканье копыт, подпрыгивающий стук колес и болтанье ведра.
Подвода уже ехала по улице, приближаясь к хате.
– Папа вертается с базара, побей меня бог, – сердито сказала Софья. – Доигралися, ну тебя, на самом деле, к черту! Бежи до дому, – и, в последний раз обхватив шею Семена, бросилась в хату.
Семен отошел на несколько шагов, притаился у плетня. Подвода остановилась. Раздался знакомый голос, насмешливый и властный:
– Эй, друзья! Жинка! Кто там есть в хате, отчиняйте ворота!
В офицерской папахе из серых смушек и брезентовом дождевике с капюшоном поверх тулупа, делавшего его чересчур толстым, Ткаченко, с кнутом в руках, возвышался над бричкой. Рядом с ним на мешках сидел, закутавшись в рваный кожух, незнакомый Семену худой крестьянин с давно не стриженной узкой головой, насколько было заметно при слабом свете – не старый.
– Приехали, – сказал Ткаченко и тронул спутника за плечо.
– Я не сплю, – ответил тот, не шевелясь.
Бричка въехала в ворота, открытые босой заспанной бабой в старой спиднице.
"Кто ж бы это мог быть?" – размышлял Семен, возвращаясь домой.
Подходя к своей хате, он заметил две фигуры. Одна стояла по ту сторону плетня, другая – по эту.
– Ну, с тем и до свиданьичка, – услышал Семен быстрый и рассудительный голос Фроськи, – а то у меня уже ноги замерзли. Побежу в хату – пора печку топить.
– Та подожди одну минутку.
– За одну минутку украл черт Анютку. Спокойной вам ночи, приятного сна.
– Та, Фросичка!..
– Кому Фросичка, а кому Евфросинья Федоровна. Еще один раз до свиданьичка. А то увидит наш Семен – руки-ноги переломает.
– Кому?
– Тебе.
– Мене? Ге! Еще не родился на свете тот человек!
– Вот тогда побачишь. Как споймает да как перетянет батарейским поясом с медною бляхой…
– Что ты меня пугаешь солдатом? Я сам свободно мог на позиции поехать, только до моего года очередь так-таки и не дошла.
– А ну, покажись, кто тут солдата не боится? – страшным голосом сказал Семен, появляясь рядом.
Долговязая фигура дернулась, будто ее тронули сзади шилом. Хлопец отскочил от плетня и кинулся по улице, пригнув голову и размахивая длинными руками, чтобы не поскользнуться.
Семен, не сходя с места, грозно потопал ему вдогонку сапогами. Фроська помирала со смеху, припав головой к глечику, сидящему на дрючке плетня.
– Это какой же? – строго спросил Семен.
– А Ивасенковых Микола.
– Тот, который до войны ходил подпаском за клембовскими коровами?
– Эге.
– Тю! Ему ж тогда, дай боже, чтоб тринадцать лет было! Ну что ты скажешь: пока мы там четыре года трубили, тут уже все байстрюки женихами заделались. Давно с ним гуляешь, Фроська?
– Сегодня первый день, – застенчиво сказала девочка. – Еще года два-три погуляю, а там посмотрю: может, замуж пойду, – прибавила она, подумав.
– Кому ты сдалась, рыжая!
– Я не рыжая.
– А какая же ты?
– А каштановая.
– А, чтоб тебя! Много ты видела тех каштанов!
– А вот видела. Один матрос с города Одессы на побывку приезжал до Ременюков – он и доси тут коло Любки крутится – с посыльного судна "Алмаз", так он самых тех каштанов для дивчат привез пуда, может, полтора-два.
Семен сел на призбу и скрутил папиросу.
– Слышь, Фрося, седай, посидим. Воротился только что с Балты старый Ткаченко. И с ним на бричке сидел еще один. Кто такой, не знаешь?
– В порватом таком кожухе?
– Да.
– Это они себе недавно работника взяли.
– Видать, не из наших?
– Ни. Его старый Ткаченко гдесь по дороге с фронта подхватил. Он чи с Польши, чи шо. Вроде беженец. Тоже солдат. Его губернию немцы заняли. Ему некуда было увольниться.
– Наделала тая война делов! – вздохнул Семен.
Брат с сестрой еще немножко посидели и, зевая, пошли в хату. Уже было утро. Так и не пришлось ложиться.
– Думаю я, – сказал за обедом Семен, играя скулами и сосредоточенно морща лоб, – думаю я посылать сватов до Ткаченко по Софью. Как будет ваш совет, мамаша?
Мать, не торопясь, вытерла алюминиевую ложку хлебом, – с тех пор как воротился Семен, в доме пошли в ход алюминиевые ложки, – не торопясь, повернула длинное костлявое лицо к сыну.
– Скажу только: слава богу, и больше ничего, – быстро сказала она, крестясь. – А Ткаченки наших сватов примут?
– Это мы побачим, – многозначительно ответил сын, поднимая брови. – Бывает, что и примут.
И в доме Котко поднялась возня.
Глава XIV
Сваты
Узнав от людей стороной, что Котко вернулся на село с войны целый и невредимый, Ткаченко не сказал ничего. Как будто до него это вовсе и не касалось. Только на сильном его лице яснее обозначились волоски жилок, тонкие, как волокна в промокательной бумаге.
За последнее время Ткаченко научился молчать. Весь день он занимался хозяйством: сам ходил в погреб, смотрел, по-фельдфебельски отставив ногу, как работник чистил и "напувал" лошадей, задавал им по артиллерийской норме ячменя, обмеривал лес для нового сарайчика, – словом, всячески старался по дому, как бы торопясь нагнать упущенное за время военной службы. Все это – молча, с неторопливым упорством и точностью сверхсрочного солдата.
И только вечером, когда жена поставила перед ним миску вареников с творогом, эмалированную кружку сметаны и отдельный прибор, – Ткаченко поставил свой дом почти на офицерскую ногу, – а сама, как обычно, пригорюнилась возле двери, он не выдержал.
– Что это за такое, я не понимаю, – сказал он, сильно пожимая плечами, – другим людям на позициях сразу голову отрывает снарядом, а другие всю войну до одного дня сидят на батарее и только над этим насмехаются. Какая-то глупость. – Ткаченко покосился на жену. – Как там дело: выкинула Сонька из головы или еще мечтает?
Жена щепоткой вытерла глаза.
– А кто их теперь знает, Никанор Васильевич! Такое время, что все дивчата прямо-таки посказились.
– Хивря! – изо всех сил гаркнул Ткаченко и смахнул со стола кулаком кружку.