Всего за 99 руб. Купить полную версию
На другой день батарейный комитет был переизбран. Теперь его председателем стал Самсонов. В резолюции, принятой большинством, говорилось: "Мы, собравшиеся 4 сентября солдаты второй батареи, заявляем, что будем стоять: 1) за немедленное оглашение тайных договоров, 2) за немедленные переговоры о мире, 3) за немедленную передачу всех земель крестьянским комитетам, 4) за контроль над всем производством, 5) за немедленный созыв Советов. Мы, артиллеристы, хотя и не принадлежим к партии большевиков, но за все требования и лозунги будем умирать вместе с ними".
Хотя, правду сказать, Семену не хотелось умирать вместе с кем бы то ни было, а больше всего на свете хотелось жить и ехать домой, все-таки он с удовольствием поднял вверх руку, ставшую от солнца табачного цвета, и долго держал ее над фуражкой. Ткаченко смотрел на него с ненавистью. Командир бригады подал рапорт о болезни и уехал с фронта. За ним последовали многие офицеры.
Наступала осень четвертого года войны.
Глава XI
Фельдфебель
В лесах металась гнилая листва. Черная ночь, полная дождя и ветра, висела над фронтами. По дорогам в размокших обмотках шли дезертиры. Прячась в шумящих кустах, солдаты подбирались к офицерским землянкам и подслушивали у окон.
Изредка ухал орудийный выстрел.
Однажды ночью в дивизии восстал полк. Солдаты не захотели идти из резерва в окопы. Командир корпуса приказал окружить их и расстрелять из пулеметов. Пулеметная команда отказалась.
В три часа ночи на батарею явился в плаще с капюшоном капитан – командир батареи. За ним шел старший офицер – поручик. Фельдфебель освещал им дорогу электрическим фонариком.
– Батарея, к бою! – скомандовал старший офицер.
Номера выскочили из землянок и, дрожа под дождем, бросились к орудиям. Капитан поднес к глазам карту в целлулоидной рамке. Фельдфебель осветил ее фонариком. Капитан справился с компасом, подумал и приказал два орудия второго взвода выкатить из блиндажа и повернуть назад. Припав глазом к панораме, он лично выбрал точку отмерки и установил угол.
– Шрапнелью, – спокойно сказал он и, отойдя, еще раз взглянул на карту: – Прицел семьдесят пять, трубка семьдесят. Третье и четвертое, огонь!
Не сообразив спросонья, что происходит, Семен привычным движением поставил прицел, выровнял горизонт, хлопнул затвором и уже готов был рвануть за шнур, как вдруг сзади раздался страшный крик:
– Стой! Не стреляй!
Семен замер со шнуром, зажатым в кулаке.
Размахивая над головой фонарем, из телефонного окопа, шинель внакидку, бежал вольноопределяющийся Самсонов. Он расшвырял орудийную прислугу, – откуда только взялась сила, – и, подойдя вплотную к командиру, взял его за горло.
– А вы сказали товарищам солдатам, в кого им приказано стрелять? Сказали?
В тот же миг Ткаченко развернулся и ударил Самсонова кулаком по лицу. Вольноопределяющийся упал.
– Огонь! – закричал капитан.
Наводчики медлили. Тогда капитан шагнул к Семену, сказал "виноват" и вынул из его оцепеневшей руки шнур.
– Поручик, потрудитесь стать к четвертому орудию наводчиком. Огонь! – крикнул капитан – и тут же свалился с простреленной головой.
Вторая пуля уложила наповал поручика. Кто стрелял – осталось неизвестным. А уже на батарею, с развернутым красным флагом на палке и винтовками наперевес, шла депутация от восставшего полка.
Телефонисты держали Ткаченко за руки. Другие срывали с него револьвер и шапку. Он был тут же арестован. Самсонов встал, шатаясь, с земли, выплюнул кровь и приказал взять фельдфебеля под стражу. Его отвели в пустой блиндаж и поставили часового, с тем чтобы утром отправить Ткаченко в штаб восставшего полка. А в то время солдаты шутить не любили.
Перед рассветом на пост к арестованному заступил Семен. Взяв обнаженный бебут к плечу, Семен несколько раз прошелся туда и назад вдоль блиндажа.
В крошечном окошечке, из-под земли, виднелся свет. Семен наклонился и заглянул туда. Ему хотелось знать, что делает Ткаченко в эти последние часы своей жизни.
Отец Софьи сидел без пояса на нарах, положив руки и голову на маленький дощатый столик, вбитый в землю. Фуражка с офицерской кокардой лежала рядом. Керосиновая коптилка, висевшая на столбе, освещала черную с сединой голову и вишнево-красные уши. Лица не было видно. Виднелся только краешек черного уса с искрами седины.
Семен сам себе покачал головой и опять принялся ходить. Минут через тридцать он еще раз заглянул в блиндаж. Ткаченко сидел все в том же положении. Семену показалось, что подпрапорщик плачет. Ему стало его жалко. Семен отошел от окошка, раздумывая, не зайти ли к арестованному и не дать ли ему табачку на закурку.
Начало развидняться. На черном небе слабо проступала водянистая туча.
Вдруг из блиндажа постучали в окошко. Глухой голос фельдфебеля требовал, чтобы его вывели оправиться. Семен немного подумал, потом спустился по земляным ступенькам вниз, отпер дверь и, сказав: "Только без всяких глупостей", пропустил фельдфебеля вперед.
В предутреннем свете фельдфебель узнал Семена. Они молча отошли на несколько шагов в сторону, за кусты.
– Ну, раз-раз, и готово, – сказал Семен.
Фельдфебель стоял, опустив голову. Семен увидел его лицо. Это было жалкое лицо уже немолодого человека, только что плакавшего. Слезы еще висели на опустившихся усах.
– Слушай, Семен, – через силу сказал Ткаченко, – я тебя знаю, и ты меня добре знаешь. И хоть я перед тобой и перед людьми, может показаться, сильно виноватый, но то не моя вина, а вина всей нашей воинской жизни. Ты еще сосал мамкину цицьку, а я уже проходил учебную команду. Отпусти меня с батареи. Тебе ничего через это не будет, а мне… – Он всхлипнул. – Как-никак с одного села. Возьми это одно. И другое. Говорю, как перед истинным богом: вернешься домой целый – посылай сватов.
Он снял фуражку и длинным движением вытер глаза рукавом шинели, из-под которого потекли слезы.
Душа у Семена перевернулась. Он боязливо посмотрел по сторонам. Батарея спала.
– Слышь… – сказал он шепотом и решительно махнул рукой, – бежи. Я не видел.
Ткаченко осторожно вошел в кусты к в ту же минуту пропал из глаз.
Когда наутро за Ткаченко пришли из штаба полка, Семен просто сказал:
– А его уже в помине нет. Пошел до ветру и доси не возвращался.
– И пускай, ну его к чертям! – неожиданно воскликнул депутат полкового комитета, счищавший с обмоток щепкой слой жидкой грязи. – Еще руки марать об всякую шкуру! А что, товарищи батарейцы, нет ли у кого табачку на одну закурку?
Семен с охотой достал из кармана шаровар жестяную коробочку, но в руки ее полковому депутату не дал, так как хорошо знал пехотные привычки, а открыл сам и положил в протянутую ладонь с черными линиями ровно одну щепотку.
При этом он вздохнул и сказал:
– С одного села. Как-никак. А на бумажку разживитесь у кого-нибудь другого.
Глава XII
Конец войны
Двадцать пятого октября пришел конец окопной муке солдата. Вся власть перешла Советам.
"Рабочее и крестьянское правительство, созданное революцией 24–25 октября и опирающееся на Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире".
Эти слова, сказанные Лениным на Втором Всероссийском съезде Советов, пронеслись по фронтам.
Теперь уже никто не сомневался насчет мира. Не сомневался в этом и Семен.
Однако, пока шли мирные переговоры с немцами, минуло еще три месяца. Правда, многие солдаты с оружием в руках уходили домой, не дожидаясь приказа. Остановить их было невозможно. Они шли отнимать у помещиков землю.
Части редели. Фронт еле держался. Но совесть не позволяла Семену бросить родное орудие без хозяина. Не подобало бомбардир-наводчику, старому солдату и георгиевскому кавалеру, уходить из батареи, не имея на руках увольнительной бумаги за подписью командира с приложением казенной печати.
Наконец, 12 февраля верховный главнокомандующий подписал приказ о демобилизации.
В это время бригада стояла в глубоком резерве под Каменец-Подольском. Штаб батареи помещался в пустой конюшне сгоревшей помещичьей усадьбы. Дверь конюшни была отодвинута. За грубо сколоченным сосновым ящиком батарейной канцелярии, на походном офицерском сундучке, обшитом брезентом, сидел осунувшийся, но чисто выбритый вольноопределяющийся Самсонов – только что выбранный солдатами командир батареи.
Батарейный писарь стоял возле него на коленях и рылся в папках. На ящике, заменявшем стол, были разложены списки, готовые удостоверения, печати, пачки керенок в открытой несгораемой шкатулке.
Самсонов, в папахе без кокарды, в шведской кожаной куртке без погонов, но в полном вооружении, сидел, вытянув далеко больную ногу.
Ветер вносил со двора сухие снежинки. Они летали, не тая, в темноватом воздухе конюшни.
Один за другим входили батарейцы, одетые по-походному, с вещевыми мешками и ранцами. С некоторой неловкостью останавливались они возле ящика и получали документы и деньги.
– Ну, Котко, надумали вы что-нибудь? – спросил Самсонов, когда Семен в свою очередь подошел к нему.
Семен замялся.
– Ну? Больше жизни!
– Ничего не выходит, товарищ батарейный командир, – со вздохом сказал Семен, – домой надо. Сеять.
– Да? Ну что ж. Ничего не попишешь. Жаль. Хороший наводчик. А может, еще переменишь? Вон, смотри – Ковалев остается, Попиенко остается, Андросов остается. Человек двадцать остается. Жалованье пятьдесят рублей в месяц. Все-таки как-никак Рабоче-Крестьянская Красная Армия.
– Обратно воевать?
– Может случиться.