Гиппиус Зинаида Николаевна - Роман царевич стр 16.

- Иван Мосеич, ты бы тоже в горницу, что ли, зашел, - обратился к нему Флорентий. - Или садитесь все на крылечке, чего стоять-то?

Иван Мосеич поглядел на Сменцева.

- Да я и в другое время, - произнес он негромко. - Павел-то Акимыч не станут при нас про богомолье рассказывать, - прибавил он, усмехнувшись.

- Чего не стану? Чего мне? Я Флорентию Власьичу рассказываю. А ты хоть слушай, хоть не слушай. Это у вас тайности, ну ваше и дело.

- Напрасно ты, Павел Акимыч, - кротко возразил мужик. - Сам знаешь, несправедливо. Какие у нас тайности? Не за горами живем.

- Ну ладно, ладно, - вступился Флорентий. - Сидеть, так садитесь, а ты, Ленушка, пойди к Мише, самоварчик наладьте, сюда пусть на крыльцо и притащит; тесновато, да в комнате еще тесней. Погода вон совсем разгулялась.

Жуковы уселись на левом широком выступе крыльца. Тут же примостился и Геннадий. Отдельно, направо, сел Иван Мосеич.

Пройдя по ступенькам наверх, мимо Флорентия, Сменцев направился в комнаты. Скоро вышел опять, но остался у самых дверей, под крылечным навесом.

Старик, обращаясь к Флорентию, тотчас же завел обстоятельный рассказ о своем богомолье. Он ходил за полтораста верст, в "нижнюю губернию", где было недели две тому назад торжественное "перенесение святыни".

Рассказывал со вкусом и не стесняясь.

- Вот это я им, дома, значит, объясняю, как оно вышло, - говорил старик, размахивая руками и указывая на Тимофея, - они ко мне, поди да поди к Флорентию Власычу, ты, говорят, нам все наперекор, а теперь сам убедился. А чего я убедился? Только одно, что к святыне действительно не попал.

- Куда ж попал-то? - не без тонкой усмешки спросил Иван Мосеич.

Флорентий перебил его.

- Постой, Иван Мосеич. Ты мне, дед, скажи, с чего ж не попал?

- Куды! Народу это нашего, богомольцев-то то есть, - сила. Ну, а жандармов, прямо сказать, вдвое. Сряду же оцепка, и не то в церкву или там к ходу крестному, а до города, и до того не допустили. Дожж это, грязь, темнота, народ так в лужах, вповалку, больные, кто куда. Мы просимся, а нам говорят, - чего народ серый, попов сколько было, со своими пришли, так и батюшек не пропущают. Плакали даже, хорошие батюшки. За цепой так и провалялись.

- Ну, а потом как же? Утром-то пустили же?

- Утром-то самое оно-то и началось, - где ж пустить? Помаленьку мы к городу это двигаемся, да куды! Войско, и ходу нет. Кто с больными, из простых, воют, сколько, мол, верст шли, а им начальство объясняет: погодите, мол, нельзя, потому должны сначала все генералы на просторе отмолиться, с барынями и с прочими высокопоставленными лицами, и когда высокопоставленное духовенство и другие особы отбудут по окончании религиозных торжеств, то после и вас, под присмотром войск, допустят.

- Под штыком, значит, молись, коли сер… - опять усмехнувшись, заметил Иван Мосеич.

Старик сжал губы.

- Зачем?.. Для порядку они думали, понятное дело. Они, может, и старались по-хорошему, им тоже от всякого начальства строгости. Ну, не вышло. Кой народ остался, конешно, потому экое место тащились, где уж разбирать? И на зуботычины не посмотришь, доберешься хоть когда, лишь бы поклониться. Ну, а я, грешный, что-то закипело сердце - закипело, пойду, мол, прочь, не стану, мол, дожидаться, пока они там народу место ослобонят, не надо, молитесь, коли уж такое вам счастье. Поклонился главам соборным издаля, через цепу, да пошел. Многие тоже так-то. И паренек этот, что ко мне пристал, и он со мной. Занятный паренек.

- Где же он?

- Э, он теперь, небось, за Киевом. Он туды, к Киеву, махнул. Такой, право, милый паренек. Матвеем звать. Мы с ним как сошлись под Лебедянском, так всю дорогу вместе. Молчальник он, глядит да вздыхает, а тут, признаться, первый ко мне: пойдем, дедушка, прочь, неправильно это они народ к святыне, как стадо ровно скотское, не допущают. Надо, говорит, свое достоинство иметь. Ну и пошли.

Студент Геннадий с удовольствием усмехнулся.

- Умный человек. Насчет мощей, я там не знаю, может, совсем и не нужно было туда непременно стремиться. А что народу необходимо помнить свое достоинство, - это верно.

Дед неожиданно, со злобой накинулся на студента. Повернулся к нему, замахал руками, все даже удивились. Дед кричал что-то насчет мощей, и что пусть студенты о них не рассуждают, особливо те, которые "от рождения своего отказываются".

- Ты есть духовного рождения, а я тебя знаю, рассуждаешь в виде самого ученого студента. Довольно стыдно.

Флорентин хотел вступиться, но дед так и наскакивал на Геннадия. Миша принес на крыльцо самоварчик и стоял, слушая, пока Лена перетирала стаканы.

- Что духовное звание? - ввязался вдруг Иван Мосеич. - Вы про звание духовное, а выражаетесь "духовное рождение". Разве духовное рождение то означает? Сказано: кто не родится духовно… А вы про звание. Звание что? Ну что? Может оно, например, от пьянства воздержать? Может?

- Не может! - грянул дед, нисколько не смущаясь таким оборотом дела. - От пьянства не может. Но коли ты, Иван Мосеич, хочешь знать мои окончательные мысли…

- Погоди, Акимыч, - ласково и твердо сказал Сменцев, выступая вперед. - Погоди. Мы еще о твоих мыслях успеем особо потолковать. И о студентах. Всякого звания и рождения человек святыню должен уважать.

Голос Романа Ивановича внезапно успокоил старика. Притих, головой закивал:

- Вот, вот…

- Лучше иди-ка сюда, выпей стаканчик, да ладком скажи еще, чего припомнишь. Про Матвея этого, что ли, расскажи…

Акимыч послушно полез на ступеньки.

- Ишь, слушай хозяина-то, - кивнул он Геннадию. - Сказал, как отрезал: уважай святыню.

- Да я… - начал Геннадий, но смолк, пожал плечами и покраснел.

За чаепитием повели разговор о пьянстве.

- Ой, есть озорство на селе, есть. Пчелиное далеко ль, а народ не сравнить, справнее, тише. Правда, тесноты этой нет, ну и поправились…

- Не от тесноты, от души все идет, - наставительно произнес Иван Мосеич. - О душе не понимаете, оттого у вас и безобразие.

С Иван Мосеичем тихо заговорил Флорентий, боясь, что старик опять рассердится. Но Акимыч глядел на Сменцева. Очень уж его уважал. Путем не говорили никогда, но Акимычу нравился Сменцев. Хозяин, - сейчас видать. Понятие в нем, глаз соколиный.

- В эту, в школу-то в твою, к Флорентию Власычу, я стар ходить, а наши сказывают… - толковал он Сменцеву. - Много чего сказывают. И дьякон этот Заречный, заведет у нас, заведет… Ничего, многое правильно. Я пареньку-то, что со мной ходил, Матюше, и то говорю: вот бы тебе с дьяконом нашим про божественное достоинство. Не с попом, поп что - сыр, да больше по дому, у огородов, а дьякон, что в хозяйской у нас, в Роман Иванычевой школе, - этот весьма доточен. Ну, он слушает. Да неграмотный. Письма совсем не знает.

- Молодой? Чего ж он по богомольям?

- Да как сказать? Обещался. Я ему письмо писал к сродственнице, так с того и знаю, что обещался. Может, грех какой на душе. А парень богобоязненный, смирен, милый парень. Новгородский он.

- Новгородский. А зачем же ты письмо ему писал?

- Да вот, поди ж ты. Христом Богом просит, напиши да напиши. А я какой писатель? Писывал, да ведь ныне годы мои… Ты, мол, баю, другого кого… Нет, вот, некого. Уж это мы когда прочь повернули. Ну, в селе, у дворника бумажку выкупили, написал я ему. Улите какой-то, - в людях, видно, живет; может, и невеста, Бог его знает.

У Романа Ивановича вздрогнули веки. Странная, дикая мысль мелькнула в голове. Вспомнились самые последние разговоры с Литтой. Ее полуоткровенность. Сдержанная она, даже когда начинает верить. Но проскользнули слова… именно о богомолье, о странствии… Да, это вероятно, если сопоставить… А мир так мал: все и все - встречаются.

- Новгородский он, значит, - спокойно продолжал Роман Иванович, наливая еще стакан старику. - Туда, значит, и письмо писал, Улите этой.

- Туда. Жив, мол, и здоров, обещанье исполняю по силам, чего и вам желаю.

- Досада, что ты, дед, сюда его с собой не привел.

- Да я звал. А он, - нет. Пиши, говорит, что теперь опять к святыням иду, а потом уж сряду и домой.

Роман Иванович еще острее взглянул на старика. Помолчал минуту.

- Акимыч, а ведь я, пожалуй, твоего паренька знаю. Знаю такого одного, тихий, разумный и к Улите сватается. Слышишь, Флорентий, к Улите сватается.

Флорентий давно глядел на него удивленными глазами.

- Что, не помнишь? Верно, тот. Коли в Питере бывал - тот.

Старик покачал головой.

- Обознался. Мой-то Матвей в Москве бывал, да и ту обегал. А Питирбурха и не нюхивал. Это верно знаю. Он смирный. И сюда-то не шел. Кабы знакомый, - пошел бы. Домой ему спешка.

- Да… Может, обознался…

Роман Иванович равнодушно пожал плечами. Он нарочно сказал о Петербурге и нарочно больше не расспрашивал. Не сомневался, что этот Матвей - Михаил. Понятнее стало многое. Нравилось это в Михаиле, и нравилось, что мир так мал и что столкнулись они со здешним Акимычем, который сидит и ему про Михаила с Литтой рассказывает. А теперь он - "дома"… Уж, конечно, сумел благополучно переправиться.

Чай между тем отпили. Говорили еще о том, о сем. Сменцев мало вслушивался.

Стали прощаться. Зять старика, Тимофей, мирно и скромно разговаривал с Геннадием.

- Роман, - сказал Флорентий, отзывая его в сторону. - Вот Иван Мосеич просит меня в Кучевой послезавтра к вечеру. Старики желают беседу. Может, и ты пойдешь?

Иван Мосеич прибавил:

- Сделайте милость, пожалуйста. Поговорить.

- Не знаю, Иван Мосеич. К вам?

- Ко мне. А старики… Я сам хорошо понимаю, но им желательно.