Гиппиус Зинаида Николаевна - Роман царевич стр 15.

Пришла матушка, в скорости двинулись к столу. Матушка была сухая, длинная, любила бонтон и даже говорила в нос. Губернского протоиерея дочка, видавшая Москву, она долго не примирялась с Заречной глушью. Теперь ничего, тем более что жили они отлично, приход был не из бедных. Дом большой, крепкий, земли много - и не возиться с ней: всю сдали, себе только огороды оставили, к Стреме; любит отец Симеоний огородное дело.

Два сына у них взрослые; один священствует в дальней губернии, а другой студент, чем весьма довольна матушка: дорога широкая. Этот студент, Геннадий, большой друг Флорентия; жаль, по зимам дома не живет.

Теперь он здесь, рослый, румяный, молчаливый. Пощипывает черный пух на подбородке и глядит с любопытством на Романа Ивановича. Второй раз только с ним встречается.

- Профессор, деревенского пирога, пожалуйста! - тянет в нос сухая матушка. Всегда его профессором зовет.

Отец Симеоний благодушно качает животом.

- Ну, что слышно, что видно? У нас все по-хорошему. Намедни Флорентий Власыч забегал. Думает скоро курсы наши открыть: народ сер, что правда, то правда, однако отлично Флорентий Власыч предметы свои читает. Я однажды слушал, прекрасно это он по практической физике.

- А вы что ж, батюшка? - сказал Роман Иванович, усмехаясь. - У вас тоже хорошо выходило, рассказы из священной истории.

- Буду, буду… Как можно! Прошлую-то зиму недомогал я… Дьякон, спасибо ему, шустрый, помощник… Книги у него завелись, читает… Такой стал острый, обмялся. С сектантами тут у нас, слышно, беседует. Это уж, пожалуй, и ни к чему. Бог с ними. Дадена им теперь своя свобода, ну и пусть их. Для них миссионера, когда нужно, пришлют. А я не вхожу. Да признаться, - между нами, конечно, - они благолепнее в поведении. Раз что не пьют, да и грамотные.

- Ах, мужик всегда мужик! - сказала матушка. - Я за просвещение. Прекрасное дело эта ваша вечерняя школа. Но Флорентий Власыч все один. Вы редко наезжаете… я это понимаю, но все-таки. А дьякон - что же? Хотя он и развился, но необразованный, некультурный человек.

Отец Симеоний добродушно засмеялся.

- Образуется, сколько надо. Оно, Роман Иванович, хорошо дьякону за речку к вам беспрестанно, и вдовый он, без забот, и сухонький, легкий. Я бы рад иной раз, а немощи-то и не пускают.

Сменцев с готовностью ответил, что это вполне понятно и что батюшка должен себя беречь. Заговорили о том, о сем, сошли на местного владыку: его лично знал Сменцев.

- Ну, а что, как, преднамереваются нынче собрания опять эти… у графини Соловцовой? - спросил отец Симеоний почтительно.

- Я графиню нынче в Царском видел. У нее большие планы.

- Так.

Геннадий поднялся из-за стола, но из комнаты не вышел, а стал поодаль, у окна.

- А вот, батюшка, кстати: один почтенный иеромонах нынче в Питер прибыл; очень всякого рода школами интересуется и вообще церковно-просветительными нашими начинаниями. Весьма деятельный, у графини тоже намеревается бывать. Я его по нашей академии помню, так вот пригласил к себе, в Пчелиное, пусть посмотрит.

- Так. А позвольте узнать, это какого же он монастыря? Ежели академист…

- Да он болгарин, там и пострижен был. В академии петербургской только воспитывался. Очень способный.

- Так, так. Весьма буду рад познакомиться. Не здешний, значит. И у графини принят.

- Он Россию очень любит. Духовная, говорит, моя родина.

- И скоро ожидаете? - вмешалась матушка. - Ах, он будет разочарован. Не школой вашей, конечно, я совсем не про нее… А так, вообще. Серостью, глушью… И где вы его поместите? Флигелек такой маленький…

- Да он без претензий, Римма Васильевна. А в доме у меня за библиотекой есть комнатка удобная. Он ведь только взглянуть; благо мы товарищи. К вам, отец Симеоний, я его запросто познакомиться приведу.

Отец Симеоний имел привычку смутно пугаться при всяком известии о новых людях, особенно петербургских; впрочем, немедленно же и успокаивался. И если чего не понимал, то любил об этом вовсе не думать. По правде говоря, он не совсем понимал, ни что это за "курсы" в Пчелином, ни что такое Роман Иванович. Но давно привык и наслаждался покоем, а Сменцева почитал за его знакомства. Оклад, исправно получаемый за "чтения" на "курсах", весьма к ним располагал. Чтения же не обременяли: дьякон Хрисанф с такой охотой заменял отца Симеония чуть не всякий раз, что жаловаться на утруждение было нельзя.

Поговорили еще кое о чем. Видя, что отец Симеоний слегка позевывает (привык отдыхать в это время), гость стал откланиваться.

- Вы домой? - спросил вдруг Геннадий. - Я бы с вами пошел. С Флорентием на минуточку повидаться.

Роман Иванович пристально поглядел на него, что-то вспоминая, потом сказал:

- Пойдемте.

Дорогой они молчали. Только уже за рекой, поднимаясь к хутору, Геннадий вдруг обернулся и сказал несколько угрюмо:

- Вы меня извините. Я вас совсем не знаю. С Флорентием дружу. Так вы, собственно, его взглядов держитесь?

В Геннадии-студенте еще сидел недавний семинарист. Это было видно.

- Не понимаю вашего вопроса, - с мягкостью сказал Роман Иванович. - О каких вы взглядах?

- Ну… мало ли? Трудно определить. Мне в духовном училище сильно всякую веру отбили. Но я понимаю, что высшая культурность, даже высшая наука… ну, словом, они чистым материализмом не удовлетворятся. Я не могу быть положительно верующим как Флорентий, но я с ним согласен.

- Так что же вы от меня хотите?

- Да насчет некоторых деталей. Меня и во Флорентии детали смущают. А вы, например, к папаше под благословение подходите. Флорентий - нет.

- Что же вас тут смущает? Считаю нужным - и подхожу. Разве я не свободен?

- Но Флорентий же ваш друг. И курсы эти… беседы, ваши же? Флорентий так о вас говорит… Впрочем, он ничего не говорит, он только отзывается о вас… Ну, словом, неужели вы в церковь веруете?

Роман Иванович пожал плечами и ускорил шаги.

- А это длинный разговор, и лучше его не начинать. С Флорентием как-нибудь потолкуйте. Удивляюсь: дружите с ним, а между тем ничего толком он вам не объясняет…

Геннадию почудилась легкая насмешка в последних словах. Он думал обидеться, но как-то не посмел. Невольная почтительность и даже робость перед Сменцевым связывали его; он злился и раздражался на себя, но ничего не мог поделать. Относительно того, что "папашку-то Сменцев за нос водит", Геннадий не сомневался и этому сочувствовал. "Однако же слишком хитер, и что за иеромонах приедет и зачем, не разберешь".

Когда уже подошли к самой калитке, Геннадий сделал новое усилие победить робость и проговорил, ни к селу, впрочем, ни к городу:

- Всякая общественная пропаганда должна иметь ясную общественную идею. Самую ясную и определенную. И вот, собственно, идея-то ваша… То есть я хочу сказать, что она не совершенно ясна…

- Вам, может быть, рано? - тихо и осторожно сказал Роман Иванович, пропуская Геннадия вперед и запирая калитку.

- Что это - рано?

- Да вот… насчет ясности общественных идей. Вы на втором курсе… Надо заботиться о том, чтобы к окончанию университета у вас были ясные общественные идеи; не превратились бы в ясные идеи… обывательские.

- Как вы можете?.. - вскипел Геннадий, но осекся: они были уже во дворе, в двух шагах от флигеля. А на крыльце флигеля, на ступеньках, сидел Флорентий и что-то с жаром, но не громко, говорил стоявшим подле него людям.

Погода начинала разгуливаться. Бледное, точно заплаканное солнце то и дело вылезало в прорывы туч, бледно золотя короткую, обшмыганную, еще мокрую травку, которой зарос двор.

- Геннадий, здравствуй! - весело сказал Флорентий. - Пройди, коли хочешь, в комнату, подожди. А ты, Роман, узнаешь? Это все наши, пчелиные. Дедушка Акимыч, он с богомолья только вернулся.

- Ты Мишин дедушка? - ласково спросил Сменцев.

- Его, его, а это, вон, тоже внучка моя, сестра Михалкина. А это, вот, зять мой. Флорентий Власыч наказывал, как, мол, с богомолья вернется, так пусть побывает.

Старик был крепкий, бодрый, даже не вовсе белый, а только с сединой в курчавой бороде.

- Ему бы работать, а он, ишь, в такое время на богомолье поплелся, - сказал Тимофей, зять, тоже крепкий мужик, веселый, молодой.

- Много, много в дому работников без меня, - подхватил дед. - А что ж, коли так назначили? По сроку народ и двинулся.

Круглолицая девушка, статная, с бойкими карими глазами, засмеялась и тотчас же прикрыла рот кончиком платка.

- И чего ходил? Ноги только стер. Ведь сказывал тебе, небось, Флорентий Власыч, вперед сказывал… Да и Митька с Заречного…

- Мало што. А ты, шустрая, гляди! Я-те не погляжу, что ученая. С дедом спорится. Спрашивали ее.

- Нет, Ленуся у нас умница, - заступился Флорентий. - А что, Ленуся, свадьба-то как? Не иначе, что ль? Митя нынче хотел…

- Не ко время, - отрезала девушка. - Нехай еще погуляет. Крутиться-то не ко время.

Дед покачал головой. Внучку любил, даже баловником считался, однако "шустрость" ее сильно не одобрял. Семья, впрочем, была дружная; большая и с достатком. У Лены был жених в Заречном, - Дмитро из малороссов. Невесту он звал Олеся, но она этого не любила и сама кликала его Митькой. В дом Дмитрия взять было нельзя, и со свадьбой все тянули: "очень уж неохота мне в Заречное", говорила капризная Ленка.

- Ладно, выдадим, не посмотрим, - сказал добродушно Тимофей.

Третий мужик, стоявший справа, поодаль от Жуковых, имел вид немножко особенный; не то он чище, аккуратнее был одет, не то в лице его меньше простоты было, чем у Тимофея, например, и больше достоинства. Лицо еще молодое, светлая, недлинная борода.