- В таком случае, если вы будете так добры, я бы желал иметь честь…
- Стало быть, вы едете? Прекрасно. Извольте.
- Браво! - воскликнул Ипатов. - Ну, Владимир Сергеич, одолжили. Гаврила Степаныч просто в восторг придет. Не правда ли, Иван Ильич?
Иван Ильич хотел было, по неизменной привычке своей, промолчать, однако почел за лучшее произнести одобрительный звук.
- Что тебе была за охота, - говорил час спустя Петр Але-ксеич своей сестре, сидя с ней в легонькой таратайке, которой правил сам, - что тебе была за охота навязаться этому кисляю на мазурку?
- У меня на то свои планы, - возразила Надежда Алексеевна.
- Какие, - позволь узнать?
- Это моя тайна.
- Ого!
И он слегка ударил бичом лошадь, которая начала было прясть ушами, фыркать и упираться. Ее пугала тень от большого ракитового куста, падавшая на дорогу, тускло озаренную месяцем.
- А ты танцуешь с Машей? - спросила Надежда Алексеевна в свою очередь брата.
- Да, - сказал он равнодушно.
- Да! да! - повторила Надежда Алексеевна с укоризной. - Вы, мужчины, - прибавила она, помолчав, - решительно не стоите того, чтобы вас любили порядочные женщины.
- Ты думаешь? Ну, а этот петербургский кисляй, этот стоит?
- Скорее, чем ты.
- Вот как!
И Петр Алексеич проговорил со вздохом:
Что за комиссия, создатель,
Быть… братом выросшей сестры!
Надежда Алексеевна засмеялась.
- Много я тебе хлопот доставляю, нечего сказать. Мне так вот комиссия с тобою.
- Неужели? - я этого никак не подозревал.
- Я не насчет Маши говорю.
- На какой же счет?
Лицо Надежды Алексеевны слегка опечалилось.
- Ты сам знаешь, - проговорила она тихо.
- А, понимаю! Что делать-с. Надежда Алексеевна, люблю-с выпить с добрым приятелем, грешный человек, люблю-с.
- Полно, брат, пожалуйста, не говори так… Этим не шутят.
- Трам-трам-там-пум, - забормотал Петр Алексеич сквозь зубы.
- Это твоя погибель, а ты шутишь…
- "Хлопец сее жито, жинка каже мак", - громко запел Петр Алексеич, ударил вожжами лошадь, и она помчалась шибкой рысью.
IV
Приехавши домой, Веретьев не раздевался, и часа два спустя, заря только что начинала заниматься в небе, его уже не было в доме.
На полдороге между его имением и Ипатовкой, над самой кручью широкого оврага, находился небольшой березовый "заказ". Молодые деревья росли очень тесно, ничей топор еще не коснулся до их стройных стволов; негустая, но почти сплошная тень ложилась от мелких листьев на мягкую и тонкую траву, всю испещренную золотыми головками куриной слепоты, белыми точками лесных колокольчиков и малиновыми крестиками гвоздики. Недавно вставшее солнце затопляло всю рощу сильным, хотя и не ярким светом; везде блестели росинки, кой-где внезапно загорались и рдели крупные капли; все дышало свежестью, жизнью и той невинной торжественностью первых мгновений утра, когда все уже так светло и так еще безмолвно. Только и слышались что рассыпчатые голоса жаворонков над отдаленными полями, да в самой роще две-три птички, не торопясь, выводили свои коротенькие коленца и словно прислушивались потом, как это у них вышло. От мокрой земли пахло здоровым, крепким запахом, чистый, легкий воздух переливался прохладными струями. Утром, славным летним утром веяло от всего, все глядело и улыбалось утром, точно румяное, только что вымытое личико проснувшегося ребенка.
Невдалеке от оврага, посреди лужайки сидел на раскинутом плаще Веретьев. Марья Павловна стояла подле него, прислонясь к березе и заложив назад руки.
Они оба молчали. Марья Павловна неподвижно глядела вдаль; белый шарф скатился с ее головы на плечи, набегавший ветер шевелил и приподнимал концы ее наскоро причесанных волос. Веретьев сидел наклонившись и похлопывал веткой по траве.
- Что ж, - начал он наконец, - вы на меня сердитесь? Марья Павловна не отвечала. Веретьев взглянул на нее.
- Маша, вы сердитесь? - повторил он. Марья Павловна окинула его быстрым взором, слегка отвернулась и промолвила:
- Да.
- За что? - спросил Веретьев и отбросил ветку. Марья Павловна опять не отвечала.
- Впрочем, вы точно имеете право сердиться на меня, - начал Веретьеа после небольшого молчанья. - Вы должны считать меня за человека не только легкомысленного, но даже…
- Вы меня не понимаете, - перебила Марья Павловна. - Я совсем не за себя сержусь на вас.
- За кого же?
- За вас самих.
Веретьев поднял голову и усмехнулся.
- А! Понимаю! - заговорил он. - Опять! Опять вас начинает тревожить мысль: отчего я ничего из себя не сделаю? Знаете что. Маша, вы удивительное существо, ей-богу. Вы так много заботитесь о других и так мало о себе самой. В вас эгоизма совсем нет, право. Другой такой девушки, как вы, на свете нет. Одно горе: я решительно не стою вашей привязанности; это я говорю не шутя.
- Тем хуже для вас. Чувствуете и ничего не делаете. Веретьев опять усмехнулся.
- Маша, выньте из-за спины, дайте мне вашу руку, - проговорил он с ласковой вкрадчивостью в голосе. Марья Павловна только плечом пожала.
- Дайте мне вашу красивую честную руку, мне хочется облобызать ее почтительно и нежно. Так ветреный ученик лобызает руку своего снисходительного наставника.
И Веретьев потянулся к Марье Павловне.
- Полноте! - промолвила она. - Вы все смеетесь да шутите, и прошутите так всю вашу жизнь.
- Гм! Прошутить жизнь! Новое выражение! Ведь вы, Марья Павловна, я надеюсь, употребили глагол шутить - в смысле действительном?
Марья Павловна нахмурила брови.
- Полноте, Веретьев, - повторила она.
- Прошутить жизнь, - продолжал Веретьев и приподнялся, - а вы хуже моего распорядитесь, вы просурьезничаете всю вашу жизнь. Знаете, Маша, вы мне напоминаете одну сцену из пушкинского Дон-Жуана. Вы не читали пушкинского Дон-Жуана?
- Нет.
- Да, я ведь и забыл, вы стихов не читаете. Там к одной Лауре приходят гости, она их всех прогоняет и остается с одним, Карлосом. Они оба выходят на балкон, ночь удивительная. Лаура любуется, а Карлос вдруг начинает ей доказывать, что она со временем состарится. "Что ж, - отвечает Лаура, - теперь, может быть, в Париже холод и дождь, а здесь у нас "ночь лимоном и лавром пахнет"". Что загадывать о будущем? Оглянитесь, Маша, разве и здесь не прекрасно? Посмотрите, как все радуется жизни, как все молодо. И мы сами разве не молоды?
Веретьев приблизился к Марье Павловне, она не отодвинулась от него, но не повернула к нему головы.
- Улыбнитесь, Маша, - продолжал он, - только доброй вашей улыбкой, а не вашей обыкновенной усмешкой. Я люблю вашу добрую улыбку. Поднимите ваши гордые, строгие глаза. Что же вы? Вы отворачиваетесь? Протяните мне хоть руку.
- Ах, Веретьев, - начала Маша, - вы знаете, я не умею говорить. Вы мне рассказали об этой Лауре. Но ведь она женщина… Женщине простительно не думать о будущем.
- Когда вы говорите, Маша, - возразил Веретьев, - вы беспрестанно краснеете от самолюбия и стыдливости, кровь так и приливает алым потоком в ваши щеки, я ужасно это люблю в вас.
Марья Павловна взглянула прямо в глаза Веретьеву.
- Прощайте, - промолвила она и накинула шарф себе на голову.
Веретьев удержал ее.
- Полноте, полноте, подождите! - воскликнул он. - Ну, что вы хотите? Приказывайте! Хотите вы, чтобы я поступил на службу, сделался агрономом? Хотите, чтобы я издал романсы с аккомпанементом гитары, напечатал бы собрание стихотворений, рисунков, занялся бы живописью, ваяньем, плясаньем на канате? Все, все я сделаю, все, что прикажете, лишь бы вы были мною довольны! Ну, право же. Маша, поверьте мне.
Марья Павловна опять взглянула на него.
- Все это вы только на словах, не на деле. Вы уверяете, что слушаетесь меня.
- Конечно, слушаюсь.
- Слушаетесь, а вот я сколько раз вас просила…
- О чем?
Марья Павловна запнулась.
- Не пить вина, - промолвила она наконец. Веретьев засмеялся.
- Эх, Маша, Маша! И вы туда же! Сестра моя тоже об этом убивается. Да, во-первых, я вовсе не пьяница; а во-вторых, знаете ли вы, для чего я пью? Посмотрите-ка вон на эту ласточку… Видите, как она смело распоряжается своим маленьким телом, куда хочет, туда его и бросит! Вон взвилась, вон ударилась книзу, даже взвизгнула от радости, слышите? Так вот я для чего пью. Маша, чтобы испытать те самые ощущения, которые испытывает эта ласточка… Швыряй себя куда хочешь, несись куда вздумается…
- Да к чему же это? - перебила Маша.
- Как к чему? - из чего же тогда жить?
- А разве без вина этого нельзя?
- Нельзя, все мы попорчены, измяты. Вот страсть… та такое же производит действие. Оттого-то я вас люблю.
- Как вино… покорно благодарю.
- Нет, Маша; я вас люблю не как вино. Постойте, я вам это докажу когда-нибудь, вот когда мы женимся и поедем с вами за границу. Знаете ли, я уже заранее думаю, как я приведу вас перед Милосскую Венеру. Вот кстати будет сказать:
Стоит ли с важностью очей
Перед Милосскою Кипридой -
Их две, и мрамор перед ней
Страдает, кажется, обидой…
Что это я сегодня все говорю стихами? Это утро, должно быть, на меня действует. Что за воздух! Точно вино пьешь.
- Опять вино, - заметила Марья Павловна.