Ах вы, сени, мои сени, Сени новые мои… запел он громким голосом, проворно забив всей рукой по струнам гитары. "Сени новые, кленовые", - подхватил хор, как бы невольно увлеченный. Дождик почти в то же мгновенье хлынул ручьями; но Веретьев допел "Мои сени" до конца. Изредка заглушаемая ударами грома, удалая песенка казалась еще удалее под шумную дробь и журчанье дождя. Наконец раздался последний взрыв хора - и все общество с хохотом вбежало в гостиную. Особенно громко смеялись девочки, дочери Ипатова, стряхивая с своих платьев дождевые брызги. Ипатов, однако же, для предосторожности, закрыл окно и запер дверь, и Егор Капитоныч его похвалил, заметив, что Матрена Марковна также всегда, вовремя грозы, все приказывает запереть для того, что электричество способнее действует в пустом промежутке. Бодряков посмотрел ему в лицо, посторонился и уронил стул. Подобные маленькие несчастья случались с ним беспрестанно.
Гроза прошла очень скоро. Двери и окна снова раскрылись, и комнаты наполнились влажным благовонием. Принесли чай. После чаю старички уселись опять за карты. Иван Ильич к ним, по обыкновению, присоединился. Владимир Сергеич подошел было к Марье Павловне, сидевшей под окном с Веретьевым; но Надежда Алексеевна подозвала его к себе и тотчас вступила с ним в жаркий разговор о Петербурге и петербургской жизни. Она нападала на нее; Владимир Сергеич начал защищать ее. Надежда Алексеевна, казалось, старалась удержать его близ себя.
- О чем вы это спорите? - спросил Веретьев, вставая и приближаясь к ним.
Он лениво переваливался на ходу: во всех его движениях замечалась не то небрежность, не то усталость.
- Все о Петербурге, - ответила Надежда Алексеевна. - Владимир Сергеич не нахвалится им.
- Город хороший, - заметил Веретьев, - а по-моему, везде хорошо. Ей-богу. Были бы две-три женщины да, извините за откровенность, вино, и человеку, право, ничего не остается желать.
- Это меня удивляет, - возразил Владимир Сергеич, - неужели же вы действительно того мнения, что для образованного человека не существует…
- Может быть… точно… я с вами согласен, - перебил его Веретьев, за которым, при всей вежливости, водилась привычка не дослушивать возражения, но это не по моей части, я не философ.
- Да и я не философ, - ответил Владимир Сергеич, - и нисколько не желаю быть им; но тут речь идет совсем о другом.
Веретьев рассеянно глянул на свою сестру, а она, слегка усмехнувшись, нагнулась к нему и вполголоса прошептала:
- Петруша, душка, представь нам Егора Капитоныча, сделай одолженье.
Лицо Веретьева мгновенно изменилось и, бог ведает, каким чудом, стало необыкновенно похоже на лицо Егора Капитоныча, хотя между чертами того и другого решительно не было ничего общего, и сам Веретьев едва только сморщил нос и опустил углы губ.
- Конечно, - начал он шептать голосом, совершенно напоминавшим голос Егора Капитоныча, - Матрена Марковна дама строгая насчет манер; но супруга зато примерная. Правда, что бы я ни сказал…
- Бирюлевским барышням все известно, - подхватила Надежда Алексеевна, едва удерживая хохот.
- Все на другой же день известно, - ответил Веретьев с такой уморительной ужимкой, с таким смущенным, косвенным взглядом, что даже Владимир Сергеич рассмеялся.
- У вас, я вижу, большой талант к подражанию, - заметил он.
Веретьев провел рукой по лицу, черты его приняли обычное выражение, а Надежда Алексеевна воскликнула:
- О, да! Он всех умеет передразнить, кого только захочет… Он на это мастер.
- И меня бы, например, сумели представить? - спросил Владимир Сергеич.
- Еще бы! - возразила Надежда Алексеевна, - разумеется.
- Ах, сделайте одолжение, представьте меня, - промолвил Астахов, обращаясь к Веретьеву. - Я прошу вас, без церемоний.
- А вы ей и поверили? - ответил Веретьев, чуть-чуть прищурив один глаз и придав своему голосу звук астаховского голоса, но так осторожно и легко, что одна Надежда Алексеевна это заметила и прикусила губы, - вы, пожалуйста, ей не верьте, она вам еще не то наскажет про меня.
- И какой он актер, если бы вы знали, - продолжала Надежда Алексеевна, всевозможные роли играет. Так чудесно! Он наш режиссер, и суфлер, и все, что хотите. Жаль, что вы скоро едете.
- Сестра, твое пристрастие тебя ослепляет, - произнес важным голосом, но все с тем же оттенком, Веретьев. - Что подумает о тебе господин Астахов? Он сочтет тебя за провинциалку.
- Помилуйте… - начал было Владимир Сергеич.
- Петруша, знаешь что, - подхватила Надежда Алексеевна, - представь, пожалуйста, как пьяный человек никак не может достать платок из кармана, или нет, лучше представь, как мальчик муху на окне ловит и она у него жужжит под пальцами.
- Ты совершенное дитя, - отвечал Веретьев.
Однако он встал и, подойдя к окну, возле которого сидела Марья Павловна, начал водить рукой по стеклу и представлять, как мальчик ловит муху. Верность, с которой он подражал ее жалобному писку, была точно изумительна. Казалось, действительная, живая муха билась у него под пальцами. Надежда Алексеевна засмеялась, и понемногу все засмеялись в комнате. У одной лишь Марьи Павловны лицо не изменилось, губы даже не дрогнули. Она сидела с опущенными глазами, наконец подняла их и, серьезно взглянув на Веретьева, промолвила сквозь зубы:
- Вот охота делать из себя шута.
Веретьев тотчас отвернулся от окна и, постояв немного посреди комнаты, вышел на террасу, а оттуда в сад, уже совершенно потемневший.
- Забавник этот Петр Алексеич! - воскликнул Егор Капи-тоныч, ударив с размаху козырной семеркой по чужому тузу. - Право, забавник!
Надежда Алексеевна встала и, торопливо подойдя к Марье Павловне, спросила ее вполголоса:
- Что ты сказала брату?
- Ничего, - ответила та.
- Как ничего, не может быть.
И погодя немного Надежда Алексеевна промолвила: "Пойдем!" - взяла Марью Павловну за руку и принудила ее встать и отправиться вместе с нею в сад.
Владимир Сергеич поглядел обеим девицам вслед не без недоумения. Впрочем, отсутствие их продолжалось недолго; через четверть часа они возвратились, и Петр Алексеич вошел вместе с ними.
- Какая прекрасная ночь! - воскликнула, входя, Надежда Алексеевна. - Как хорошо в саду!
- Ах, да, кстати, - промолвил Владимир Сергеич. - позвольте узнать, Марья Павловна, вас ли это я видел вчера в саду ночью?
Марья Павловна быстро взглянула ему в глаза.
- Еще вы, сколько я мог расслышать, декламировали "Анчар" Пушкина.
Веретьев слегка нахмурился и также принялся смотреть на Астахова.
- Это точно была я, - сказала Марья Павловна, - но только я ничего не декламировала: я никогда не декламирую.
- Может быть, мне показалось, - начал Владимир Сергеич, - однако…
- Вам показалось, - холодно промолвила Марья Павловна.
- Что это за "Анчар"? - спросила Надежда Алексеевна.
- А вы не знаете? - возразил Астахов, - Пушкина стихи "На почве чахлой и скупой", будто вы не помните?
- Не помню что-то… Этот анчар-ядовитое дерево?
- Да.
- Как датуры… Помнишь, Маша, как хороши были датуры у нас на балконе, при луне, с своими длинными белыми цветами. Помнишь, какой из них лился запах, сладкий, вкрадчивый и коварный.
- Коварный запах! - воскликнул Владимир Сергеич.
- Да, коварный. Чему вы удивляетесь? Он, говорят, опасен, а привлекает. Отчего злое может привлекать? Злое не должно быть красивым!
- Ого! Какие умозрения! - заметил Петр Алексеич, - куда мы удалились от стихов!
- Я эти стихи прочел вчера Марье Павловне, - подхватил Владимир Сергеич, - и они ей чрезвычайно понравились.
- Ax, прочтите их, пожалуйста, - сказала Надежда Алексеевна.
- Извольте-с.
И Астахов прочел "Анчар".
- Слишком напыщенно, - произнес как бы нехотя Ве-ретьев, как только Владимир Сергеич кончил.
- Стихотворение слишком напыщенно?
- Нет, не стихотворение… Извините меня, мне кажется, вы не довольно просто читаете. Дело говорит само за себя; впрочем, я могу ошибаться.
- Нет, ты не ошибаешься, - сказала Надежда Алексеевна с расстановкой.
- О, да ведь это известно! Я в твоих глазах гений, дарови-тейший человек, который все знает, все бы мог сделать, да только лень, к несчастью, его одолевает: не правда ли?
Надежда Алексеевна только головой качнула.
- Я с вами не спорю, вы это лучше должны знать, - заметил Владимир Сергеич и немного надулся. - Это не по моей части.
- Я ошибся, извините, - поспешно произнес Веретьев. Между тем игра кончилась.
- Ах, кстати, - заговорил Ипатов, вставая, - Владимир Сергеич, мне поручил один здешний помещик, сосед, прекраснейший и почтеннейший человек, Акилин, Гаврила Степаныч, просить вас, не сделаете ли вы ему честь, не пожалуете ли к нему на бал, то есть я это так, для красоты слога, говорю: бал, а просто на вечеринку с танцами, без церемоний? Он бы сам к вам непременно явился, да побоялся обеспокоить.
- Я очень благодарен господину помещику, - возразил Владимир Сергеич, - но мне непременно нужно ехать домой…
- Да ведь что вы думаете, когда бал-то? Ведь завтра бал, Гаврила Степаныч завтра именинник. Один день куда ни шел, а уж как вы его обрадуете! И всего отсюда десять верст. Если позволите, мы же вас и довезем.
- Я, право, не знаю, - начал Владимир Сергеич. - А вы едете?
- Всем семейством! И Надежда Алексеевна, и Петр Але-ксеич, все едут!
- Вы можете, если хотите, теперь же меня пригласить на пятую кадриль, заметила Надежда Алексеевна. - Первые четыре уже разобраны.
- Вы очень любезны, а на мазурку вы уже приглашены?
- Я? Дайте вспомнить… нет, кажется, не приглашена.