Делать нечего. Весь день мы хлопотали, устраиваясь на новом месте. А вечером пришёл Алёша и сообщил: "Ротный приглашает в гости".
Я обрадовалась. На поселковые дискотеки сестра не пускала: по слухам, там хозяйничали бывшие зэки и "химики", а я была тихая домашняя девочка. В военных частях "балы с музЫкой" сто лет назад канули в Лету. Устраивались офицерские междусобойчики строго по субординации.
Мы ввалились с мороза, закутанные как кульки. "Здравия желаю! Василь Ангел", – отрекомендовался ротный, встречая у порога. Я всё ещё неприязненно обошла вокруг и сказала: "Странно. А крылышки где?" Он весело охлопал себя: "Так точно, не прорезались. Зато нимб уже светится". И нагнул лысеющую голову.
Ротный Ангел (звучит! Как, должно быть, изощрялись над его фамилией солдатики) к нашему приходу налепил пельменей, нажарил оленины, переложив её полосками домашнего шпика. В центр стола выставил, пристукнув, бутыль с горилкой.
Весело за столом рассказывал, как приехал, начал топить печь – и изо всех щелей густо повалил дым. "Ну, я тут же скинул шинель, закатал рукава…" Печь темнела кое-где свежей, сырой ещё, парящей глиной, горела ровно и жарко, не пыхала и не пускала ядовитых струек. А мы столько мучились…
Мне показалось, я знала Ангела сто лет. За столом он ловко ухаживал за нами с сестрой, пельмени и домашние закуски были превосходны… Потом под вой снежной метели лились звуки ноктюрна. Он ловко вёл меня в танце, сжимая мою кисть и напевая на ухо:
Я к тебе приду на помощь,
Только позови,
А в застолье, выпив, он самозабвенно пел свои песни: вольные, нежные, могучие. Глаза от них наливались слезами, а дух – силой. Я тоже принялась было подтягивать жалобным тоненьким голоском "Дивлюсь я на небо, та й думку гадаю" – но он замахал руками и чуть не повалился со смеху. Я надулась.
– Не обижайся, – попросил он, утирая слёзы от смеха. – Но только, умоляю, больше не пой.
И закрутилось-завертелось. Тихая домашняя девочка слетела с катушек. Нечаянные встречи на улице, морщившие губы улыбки, ничего не значащие слова, многозначительные взгляды, вечеринки… Он был такой надёжный, он умел всё. Офицерские жёны говорили о нём: за ним, как за каменной стеной. Завидовали его жене.
Да, он был женат и был старше меня на 18 лет. Год назад жена уехала к больному отцу и забрала двух дочек. Затерявшаяся в тайге воинская часть – узкий мирок, знали друг о друге что надо и что не надо. Говорили, что жила семья Ангелов плохо, потому жена и уехала, отец был лишь поводом.
Он был женат, а мне что за дело! Жена – это было что-то столь далёкое, бледное, размытое и малозначительное.
– Жена – малозначительное? – тихо, глубоко поразилась Тоня. – Это ты серьёзно?
– Она была меньше чем малозначительна, – объяснила я. – Она для меня было мельче соринки в глазу, потому что соринка бы мне мешала, а далёкая жена – ничуть. Любил-то он меня.
– А как твоя сестра реагировала на эту связь? – это всё та же беспощадная Тоня.
– Крайне отрицательно реагировала, как же ещё. Всё удивлялась: "Ангел-то наш! Далеко не ангелочек оказался. Кто бы мог подумать: нелюдим, сухарь, солдафон… Жена плакалась: слова из него не выдавишь". Ахала, какой позор я навлекла на них с Алёшей, офицерский состав гудит от пересудов. Обещала купить обратный билет – и кыш на Большую Землю в 24 часа с волчьим билетом… Заступился Алёша.
Тут нашу палату позвали ужинать. После ужина все снова, как на вторую серию фильма, с нетерпением сгруппировались на Тониной койке.
– Вскоре я уехала на защиту диплома. Тема дипломной работы была связана со строительством БАМа. Провожал меня мой ротный Ангел, посадил на поезд. У него было землистое лицо, набрякшие глаза. Я уехала с ужасным настроением.
Вот и сдача диплома позади. По возвращении узнала: буквально перед моим приездом ротного Ангела перекинули на новое место службы, на родину жены.
Его дом был не заперт. Я потерянно побродила по квартире, между огромными фанерными контейнерами – их ещё не успели отправить. Вокруг суетились солдатики.
Картина "Утро стрелецкой казни" была бережно затянута в рогожу и перевязана шпагатом. Я наскоро нацарапала записку "Плохо мне без тебя" – и сунула глубоко за рогожу.
… – Душка военный бежал, сверкая пятками, – с пониманием фыркнула одна из слушательниц.
– Ты хоть поняла, что это из-за тебя, из-за ваших отношений его перебросили в чужую часть? – Тоня пристально смотрела на меня. Мне не нравилось, как она на меня смотрит.
– Какая разница? Главное, он взял у сестры мой домашний адрес. Ну, вот. Пожила, отдохнула. Насобирали голубики – наварили пастилы на несколько лет вперёд. Я уволилась (была официально устроена на работу, одна ночь дежурств через две) и уехала домой. Меня здесь ничто больше не держало.
Дома стала ждать от него письма. Купила кассету с "Ноктюрном" и загоняла её до полного истирания. Я была пронизана песней, я ходила и всюду мурлыкала под нос:
Между мною и тобою гул небытия,
Звёздные моря, тайные моря.
Как тебе сейчас живётся, вешняя моя,
Нежная моя, странная моя?
Это я, я! Я вешняя и нежная, и не понятая, и странная, вспомни обо мне! Все дни были посвящены ожиданию почты. До прихода почтальона – тревожно-радостное настроение, после – уныло-обречённое. Когда однажды из газеты выпал конверт от него – чуть не рухнула в обморок.
Письмо дышало нежностью. Он писал, что, наверно, я уже забыла наши встречи и кручу любовь со сверстником. Как он ревнует и тоскует обо мне. Боится обмолвиться и назвать моим именем жену.
Что он долго думал о наших отношениях. Что через двадцать лет я буду цветущая женщина, а он старик. Я брошу его или начну задерживаться по вечерам "у подружек", в выходные меня будут вызывать "на срочную работу"…
"Я счастлив, что ты случилась в моей судьбе. Воспоминания настолько плотны, что их хватит на весь остаток жизни". Это было письменное прощание.
– Отшил офицерик, – понимающе усмехнулась соседка по койке. – Этого и следовало ожидать.
– Дуры мы, бабы, – пригорюнился кто-то. – Если бы по-настоящему любил – развёлся бы.
– Да, но дети? А если, и даже, скорее всего, его бы за развод уволили из армии? Или понизили в звании? – заспорили девчонки. – Тогда с этим было строго.
– Но! – подняла я палец. – Внимание! Он. Написал. Номер. Своей части. Крупными буквами! Он хотел встречи. ("Ну, ещё бы, молодое тело!" – "Нин, не слушай никого, рассказывай дальше").
И я, не раздумывая, собрала чемодан, и ринулась к нему за тысячу километров. На вокзале узнала, как доехать до воинской части.
Я не думала, что всё выйдет так легко. Ожидала, что придётся трястись на попутках и долго идти по полям и лесам пешком. А уже через полчаса езды на трамвае стояла у зелёного, окружённого берёзками КПП.
– Вызовите, пожалуйста, ротного Ангела. Скажите, что к нему приехали… с БАМа.
Через пять минут я услышала ЕГО торопливые шаги.
– Я думал, такое бывает только в кино, – сказал он и обнял так, что у меня сладко хрустнули рёбрышки. Он был привычно деловит, крепко потёр лоб под околышем. – Так. Действуем следующим образом. На эту ночь снимем комнату в частном секторе по соседству. Завтра переберёшься ко мне.
– А как же…
– Жена завтра уезжает. Она живёт в соседнем городе и бывает у меня раз в полтора-два месяца. Так что я снова холостяк.
Нужно ли описывать нашу бурную встречу? Он побыл у меня до часу ночи и ушёл домой. "Жена ему, что ли? – подозрительно спросила хозяйка, когда он ушёл. – Больно молода". И покачала головой.
На следующий день он привёз меня к дому. Поднялись на третий этаж, он открыл дверь и передал ключ.
– Я в часть, а ты устраивайся.
– Развратник, – фыркнула ещё одна слушательница. – Котяра. Тут нет никакой его заслуги. Пустая квартира, жены нет. Резвись с молоденькой, сколько хочешь.
– Девочки, жена сама виновата. Что за жизнь на две семьи, испытание мужа на прочность? Любой мужик на его месте так бы поступил, – заспорили соседки по палате.
– Ч-ш-ш! Отбой объявили. Шёпотом дальше рассказывай.
…– Оставшись одна, я прошлась по двум просторным комнатам. Третья была забита пустыми и частично не разобранными контейнерами. Жизнь на чемоданах, то есть на контейнерах, продолжалась. А в остальном будто в уютную бамовскую квартирку вернулась. Те же ковры, та же картина на стене.
На кухне обнаружила сковороду с крупно, наспех порезанной, остывшей картошкой с кусками мяса. Попробовала: не вкусная, склизкая. Мясо жёсткое, не прожевать. Так может готовить только женщина, не любящая мужа.
Полистала семейный альбом. Нашла фото Ангела со старшей дочкой: стоит в метре от ребёнка, дистанционно, заложив руки за спину. Так может стоять только отец, равнодушный к ребёнку. Вот такие выносила я безапелляционные вердикты.
– Короче, выдавала желаемое за действительное, – подкололи меня.
– Может быть. И была ещё ночь. Утром проснулась, когда он ушёл на службу. На тумбочке прямо перед глазами лежала коробочка…
– С кольцом?!
– Нет. Там лежала моя тщательно сложенная записка "Плохо мне без тебя". Она выпала из картины, и он её хранил.
Неделю я наслаждалась жизнью жены военнослужащего. Готовила ужин, валялась, читала книжки, сидела перед зеркалом, красилась, смывалась и снова красилась. Занималась хула-хупом перед телевизором, укорачивала без того короткие юбки, гуляла по городу, рассматривала церкви, бегала по магазинам. По вечерам и в выходные ходили в кино. Нас увидели его сослуживцы.