– По-настоящему третье тысячелетие начинается 1 января 2001 года, до него еще целый год. Так что ваш внук совершенно обычный ребенок, понимаете? А настоящему первенцу третьего тысячелетия еще предстоит народиться.
– А-а! – кричала Нина, подымая заходящегося плачем внучонка, сыпля вокруг мокрыми пеленками. – Не настоящий?! Кого на этот раз, настоящего, по блату подберёте? Сталина на вас, зажравшихся, нету!
Когда-то с ней это уже было… После тех страшных казенных, издевательски прозвучавших слов она мучительно прокручивала заново: вот она кладет на стол Юльку… Стоп, почему Юльку? Ну да, она точно помнит, Юльку. Но при чем здесь двухтысячный год?!
– Мам, пожалуйста, не делай вид, что нас не узнаешь. Будешь вести себя хорошо, мы заберем тебя домой, слышишь? – тормошила ее дочь.
…Да вот же она, дочь Юлька, большая какая, господи. Такую на стол не положишь… И ведь делает вид, что ничего не произошло. Это она посторонних людей остерегается. Она и хлыщ этот, Эдик. Понимают, что вокруг люди, и в случае чего Нина позовет на помощь.
– У! – злорадно погрозила она кулачком дочери. – Что, не вышло по-вашему? Душегубцы.
Ишь, сидят, вид делают. Как будто в помине не было той ночи. Замышляли черное дело, да Бог не попустил. Когда Нина проснулась и пошла на кухню попить воды… да, воды попить. По дороге не удержалась, заглянула в ванну полюбоваться, какая она, прямо из мечты, даже лучше. Перламутро-розовая, с рельефными бордюрчиками, вся с пола до потолка в мелкую розочку. И рамка у зеркала в кокетливых крутых розовых завитушках.
Каждый вечер Нина совершала ритуал, каким она видела его в женских фильмах. Спущенный с плеч махровый халат мягко скользил к ногам. Она переступала через него, поднималась в ванну, погружалась в пышную потрескивающую шапку ароматной пены. Часами нежилась, время от времени пуская горячую воду, иной раз и задремывала…
…Ага, значит попить воды. В кухне горел свет. Там за закрытыми дверями Юлька с хлыщом шушукались о чем-то. О чем? И Нину пронзила давно томившая жуткая догадка, как она раньше не сообразила! Несомненно, дочь с зятем планировали, как будут освобождать метры, избавляться от родной матери! В последнее время Юлька ворчала, что Нина подолгу занимает ванную, ребенка не искупать. А что, дождутся, когда мать задремлет в ванной… Мало ли пожилых людей тонет в собственных ваннах?! Никто и разбираться не будет.
Вот тебе и халда и распустеха Юлька, вот тебе и сонный хлыщ Эдик, откуда взялось. Нина метнулась к входной двери, рванула замки и с криком: "Люди!"-босиком, в одной ночнушке выскочила во двор. Вокруг – тихо падающий синий снег, переливающийся алмазной крошкой под фонарями, спящие многоэтажные дома…
Потом – пронзительная сирена "скорой помощи", искаженное лицо плачущей (притворно, конечно) Юльки. Потом – эта вот загородная больница.
Улучив момент, Нина вытащила из-за пазухи и неловко сунула главврачу скомканный кусок серой туалетной бумаги. Пробормотала: "В Страсбургский суд… Переслать". Врач разгладил туалетную бумагу, внимательно изучил карандашные каракули. Покивал, с серьезным и грустным видом тщательно уложил грязный обрывок в дорогую кожаную папку на столе.
Переглянулся с гостями, Юлька вздохнула. Владик вдруг сорвался со стула и бросился к бабушке, судорожно обнял её колени, спрятал лицо в несвежем байковом халате. Нина сидела как истукан.
– Так это и есть ваш первенец-2000? – сказал главврач. – Наслышаны, наслышаны. У, брат, ты у нас знаменитость.
При слове "первенец" Нина забеспокоилась, зашевелилась, требовательно задергала руку няньки.
– Первенец, первенец внук твой, – подтвердила нянька и погладила Нину по голове. – Давай прощайся с гостями, на ужин пора. А там и баиньки.
МОЙ РОТНЫЙ АНГЕЛ
Палата была тяжёлая, послеоперационная. Но подобрались сверстницы, лежали весело. То и дело на палату нападал заразительный микроб-хохотунчик.
У кого-то попа намертво присасывалась к судну. С большим трудом, с помощью нянечки, с чмоканьем отклеивали, на пухлых телесах отпечатывался нежно-розовый эллипс – смешно! Пока сестры нет на посту, лихо проскачем в туалет, держа на весу штатив с капельницей – смешно! Палец покажи – смешно! То и дело заглядывали сестрички: "Прекратите, швы разойдутся!"
В любом замкнутом коллективе негласно появляется лидер. В нашей палате таковою была Тоня. Выше всех нас на голову, статная, вся какая-то уверенная, строгая, чистая. Это о ней: посмотрит – рублём одарит. В семейной жизни тоже всё ясно и просто: дети, любящий муж.
После операции, когда не отрываешь голову от подушки, у всех волосы неизменно сваливаются, скатываются и превращаются в жалкие волосёнки. У одной Тони они совершенно невероятным образом оставались чистыми, тяжёлыми и блестящими.
А кожа – как молоко! А женственная могучая фигура даже на глаз тяжёлая и плотная – не болтающиеся недоразвитые ручки-ножки-огуречик – а нечто цельное, будто выточенное, изваянное из молочно-белого мрамора. Просто отсекли лишнее – получилась Тоня.
Каждое утро перед утренним обходом – а хирурги как на подбор были молодые и интересные, – мы бледными лапками выцарапывали из тумбочек косметички и мазюкались. Одна Тоня не нуждалась в женских штучках. Возлежала на подушках, как на троне, снисходительно посмеивалась над нашими мелкими суетливыми ухищрениями.
– Тонь, наверно, все мужики – твои!
Она не спеша, гордо поворачивала красивую голову на красивой шее, размыкала яркие губы. Признавалась просто, без тени хвастовства:
– По рынку нельзя пройти, девочки. Приезжие, бесстыдники, шары таращат, липнут, кричат по-своему, фрукты бесплатно в сумку сыплют. Тьфу!
Я сошлась с Тоней в первый же день. Переглянулись сообщнически, с симпатией улыбнулись друг другу ("Мы с тобой одной крови – ты и я")… С ней можно было говорить о самом сокровенном ("швейцарский банк"). Сразу обменялись телефонами, адресами, строили планы о послебольничной дружбе. Тоня любила и умела поощрительно слушать (редчайшее качество), а я была несусветная болтушка.
Уже подходил к концу больничный срок. Уже и у меня истощились истории. Но мы продолжали, как подбитые птички на жёрдочке, собираться на Тониной койке.
– Ну, всё, девочки, правда, больше не о чём рассказывать, – взмолилась я. – Давайте лучше в карты.
За картами кто-то заговорил о первой любви. Меня тут же и понесло. О, моя первая любовь! Она сильно запоздала: имею в виду не переглядывания и глупые записки одноклассников, не поцелуйчики в пустой аудитории с однокурсником, а настоящее чувство, принёсшее большое счастье и большую боль.
…Он так и представился:
– Честь имею: Василь Ангел.
Не подумайте, это не литературный приём, не аллегория. Обыкновенная фамилия, у них полхутора – Ангелы. Вообще, на Украине очень колоритные фамилии. Я сама по радио слышала: "Знатный хлебороб, заслуженный механизатор УССР Владимир Семёнович Саранча". Хлебороб Саранча! Расхохоталась, долго не могла остановиться.
В железнодорожной воинской части, куда я приехала, служили: капитан Окунь, сержант Лисенко, майор Кот, майор Олешек, прапорщики Волк и Зайчук. Не батальон – зверинец.
На Байкало-Амурскую магистраль я попала волей случая. Здесь служил муж сестры. Уже в поезде я влюбилась в Сибирь, прилипла к окошку на все пять дней путешествия.
До Екатеринбурга вагонные стёкла вспухали гнилыми пузырями, рыдали от затяжных дождей. А за Уральским хребтом царила золотая осень. От бьющего по-летнему солнца приходилось защищаться шторкой.
На третий день равнину начали разбавлять холмы – как спины вросших в землю рыжих мамонтов. А названия проплывающих за окном станций: простые, крепкие, ласковые, русские! Тайга, Минутка, Зима, Ерофей Павлович. А гортанное древнее звучание населённых пунктов и рек, названиями которых свойски сыпали пассажиры: Гилюй, Нерюнгри, Тыгда, Могоча…
"На Нюкже мошкА злая: штаны, извините, по малой нужде не спустишь – сгрызёт". "Баргузина (соболя– АВТ.) на шубу жене отвёз – с зейскими можно сторговаться". "В Итыките строганиной из муксуна угощали. Во рту таял, как пломбир!"
Будто я окунулась в мир чудесных "Амурских сказок". Была у меня любимая детская книжка с чёрно-белыми, как гравюры, рисунками: чумы, нанайцы с косичками, люди-тигры, каменные драконы…
Муж сестры Алёша встретил на вокзале, отвёз в часть и заторопился на службу. Сестра ждала меня в деревянном домике. Немножко припахивало угаром, но было очень уютно. Всюду ковры (невероятный дефицит в те годы), на дверях оригинальные шуршащие занавески из магнитофонных плёнок. В зале картина во всю стену "Утро стрелецкой казни".
Оказывается, её писал командир роты. Уезжая в отпуск, он любезно оставил свою квартиру сестре с мужем, политруком. Их жильё было ещё не готово.
Печь дымила с каждым днём всё больше. Процесс топки протекал так: мы одевались в шубы, распахивали настежь дверь (трескучие минус сорок за порогом), и только потом поджигали дрова и ждали тягу. И когда печка переставала плеваться горькими синими клубами, закрывали задубевшую дверь и ещё долго бродили в шубах, пока выстывшая изба прогреется. Алёша приводил солдатиков прочистить дымоходы, но стоящего печника среди них не находилось.
Часто вечерами не было электричества. Тогда мы с сестрой садились у окошка и пели на два голоса. За окном чернела древняя тайга, лунно, узорчато серебрились окошки, от дверцы печки на полу танцевали блики…
Я привыкла к этому бревенчатому домику, к чёрным, тараканьи шуршащим занавескам, к картине "Утро стрелецкой казни". И даже с некоторой неприязнью узнала, что на днях из отпуска возвращается ротный. Извольте на выход с вещами из обжитого гнёздышка.