За двое суток КАМазов двенадцать вывезли – на тачке. Он выдает две банки кильки в томате, одну лепешку, бутылку раха (крепкого вина), пачку сигарет – это на двоих в сутки. Я спрашиваю: "Слушай, дорогой, как платить будешь? За хлеб работать не буду. Давай документ". Он: "Если уйдешь, я тебе СДЕЛАЮ". Напарнику говорю: "Ты как хочешь, а я вольный человек". Повезло мне, удалось уйти, хоть и без паспорта. А если бы остался и ему не угодил, он бы меня выше в горы как батрака продал.
Потом я узнал, что напарник был подсадная утка: вербовал простачков, был шестёркой у ментов. На Кавказе, в Средней Азии мужчинам работать не принято: позор. С царских времен брали людей в рабство, про Жилина и Костылина слышали? В советское время Кавказ, Средняя Азия тоже рабским трудом пользовались, только тогда об этом молчали. Чай, хлопок, табак, лавровый лист – или местные беднячки, или русские рабы собирали. Власть, милиция говорили: "Мы ничего не знали". Знали! Сами главные рабовладельцы они и были.
А уж когда Йагупоп Первый (я так Горбачёва называю) к власти пришёл да забормотал с чужого голоса про национальный вопрос – тут и заиграла настоящая свистопляска. В перестройку уже неприкрыто людей похищали и выкуп требовали. И сегодня рабство вовсю процветает, только о том молчок.
Однажды чуть в реку Ингури не сорвался, 140 метров обрыв. Торопился, трактор не разогрел. Мастер рукой махал, когда тормозить. Махнул очередной раз – на муфту жму, а трактор идет. Смотрю, повис над пропастью, качается. Испугаться не успел. Спасло, что новые гусеницы были. Выехал. Мастеру: "Ты чего, гад, вовремя не махнул?! Выпить есть? Ноги не держат". – "Есть". Потом без стакана уже не мог садиться за руль. Побоялся, что добром дело не кончится: либо сопьюсь, либо по пьяному делу на дно кувыркнусь. Говорю начальнику: "Не могу на трассе работать". Перевели на асфальтовый завод.
В Местиа ребят встретил: "А ведь тебя похоронили". Сдержал слово мент: сделал меня. Попался неопознанный труп, он вызвал свидетелей. Послали ко мне домой справку о захоронении и мой паспорт. Там, не разобравшись, не проверив ничего, паспорт порвали и выбросили в мусорное ведро. Жене, дочкам о смерти моей сообщили. Вот так меня заживо схоронили. Я ещё посмеялся: "Значит, долго жить буду".
Женщина, она везде женщина. Чуть было на сванке там не женился. Держали они с матерью сорок коров, трудно без мужчины в хозяйстве. Мать была согласна. Шёл от зазнобы под утро, меня окружила группка людей. "Ты от такой-то идешь?" – "От неё". Нож к боку притулили – кожу прокололи, уже захрустело. И тут голос: "Фёдор, ты?!" Знакомый. Увел меня и посоветовал: "Уйди от неё, в горах за такое всё равно приколют".
С менгрелкой одной, учительницей английского языка, встречался. И тоже не заладилось: брат не разрешил.
А там времена поменялись. Гамсахурдиа с золотом сбежал. К русским отношение сменилось. Раньше хорошо относились. Иду, допустим, до села, пить захотел. В первый попавший дворик гляну, а там женщина: хоть пожилая, хоть молодая. Попросишь цхале – воды значит. На руках показываешь: вина нету? Смотришь, идет, несет полуторалитровый ковшик, лаваш, помидор или огурец закусить.
Как развал СССР получился – всё. За деньги не стали давать. Оккупанты! Но они любят тех, кто огрызается. Если не поддаёшься, противишься, дерёшься – они уважают. А я как раз из таких. Потому, наверно, и не пропал.
Было дело, приболел, пошёл в больницу. Такая услуга была: самообращение. Обратишься, четвертной сунешь регистраторше – возьмут в больницу.
Но тоже, как и всюду, люди разные. Лежали мы в небольшом, на человек двадцать, отделении. Заведовал менгрел, военный хирург по глазам – к нему даже из Москвы на операции приезжали. Нам другие врачи сказали: так просто ему деньги не давайте. По коридору ходит, у него в халате карманы большие – туда вкладывайте. Что вы думаете? Он на вложенные деньги всё благоустраивал свои палаты: в каждой холодильник, телевизор. Лекарства, аппараты покупал. Ни копейки себе не брал. Вот такой человек.
Своего хлеба в Грузии нет, мука завозная. Буханку в больничной кухне резали тонко, аж просвечивало. Я посмотрел, аж восхитился: "Ребят, говорю, как это вы ухитряетесь резать тоньше газеты, через лампочку просвечивает! Вы хоть пару-тройку кусков давайте, с голоду же загибаемся". – "Положено один!"
Пошёл курить в закуток, там пацан лет восьми поджидает кого-то. Выходит из кухни женщина, раз – ему буханки в сумку вывернула, а сумка большая. Он с той сумкой домой побежал.
В 93 году собрался в Россию. У меня в средней полосе сожительница была, армянка. В Тифлисе (там, если скажешь: Тбилиси – запросто можно и по морде схлопотать) сунулся насчёт паспорта. Задержали, до выяснения личности в спецприемнике пять месяцев вшей кормил. Сделали запрос домой, приходит ответ: "Он мертвый". – "Как мертвый, вот ведь человек, все данные сходятся". Отпустили всё же. Приехал в Россию. Сожительница устроила в хозяйство без документа – рабочие руки в селе всегда нужны.
Люди сначала плохо приняли, "иммигрантом" окрестили. Говорю: "Какой иммигрант, беженец я". От войны бежал, столько пережил. За работу в последнее время не деньгами – расплачивались каменным сухарем ("колонку встретишь – размочишь"). Ничего, своим признали. Ремонтировал транспортеры на фермах по локоть в навозе, работал трактористом, комбайнером, экскаваторщиком.
Поехал в область, восстанавливаться в паспортный стол. "Езжайте туда, где в справке ваш адрес написан". В Грузию то есть. Заглохло на этом. Но подсказали: "Через два года, если будет своя жилплощадь, выдадим паспорт". Ну ладно. Проходит два года, колхоз мне дал под жильё бывший магазин. Снова поехал к паспортистам. "О! Поезд ушел!" Отказали мне. Прошло еще года три, дело подходит к пенсии. Хоть бы минималку получать. Опять пошёл насчет паспорта. Говорят, обращайся в суд. На кого обращаться-то, на себя самого?! – "Идите, не мешайте работать".
"Колобок, колобок…" Это про меня. Ни медведю, ни волку в зубы не попал. А лисой, как оказалось – "Хоп!" – старость поджидала, немощь. Если бы не старшая дочка Катя… Приехала она – стал живой. Не приехала бы – мертвый оставался. Всё это время меня искала, не верила в мою смерть: "Папка живой".
Написала начальнику областного ОВД, тот по своим каналам дал директиву: искать. А как найдёшь, если паспорта нет, я нигде не прописан? Получила ответ: такого здесь не проживает. А она не успокаивалась, искала. И нашла. Стал я переписываться с ней и самой младшей дочкой. "Поехали домой, папа".
Вернулся благодаря дочкам: они приехали, забрали. Уговорили маму, жену мою, значит, меня принять. Она – простила – не простила, женской большой души не объять – приняла обратно. Если честно, тяжеловато живём. Сейчас, вроде, понемножку отходит.
Спросите: как я мог оставить жену с пятью маленькими детьми на руках? Дело молодое было. Мне, понятно, женщина нужна. Она доярка (я только сейчас, в годах, понял, какой это каторжный, изматывающий труд). Устаёт, дети малы, да и огород большой, хозяйство. Придёт с работы в десятом часу вечера, утром в четыре вставать. Я к ней под бок, а она: "Я спать хочу". Обидно. Что мне, налево идти? – Иди, говорит. Ты и так за порог одной ногой шагнул – уже холостяк. Распри пошли. Ушёл. Потом вернулся. Потом совсем уехал. На 26 лет.
Пока носило меня по стране, сестрёнка – мышка серая – в Подмосковье втихаря родительский дом продала, все деньги присвоила. Ну и байдуже, кабы я денег не имел. На асфальтовом заводе в месяц шестьсот рублей получал старыми деньгами. Их не каждый в год тогда зарабатывал. Что ж… Я не скрываю: не святой. Бывало, ляжешь спать после получки, проснёшься – в кармане пусто.
– "А вы жене деньгами помогали?" – "Нет… Что нет, то нет". – "А алименты платили?" – "И алименты не платил" – "Да… Повезло вам с дочками. Не дочери у вас – золото". – "Это так. Насчет детей повезло, обиды не держат. И еще что скажу: старшая дочь Катя, Катюша, палочка-выручалочка моя, мне ведь не родная. А роднее всех. Когда она за мной приехала, никто не верил: не может такого быть. А как подтвердилось, шары выкатили: вот это да-а-а! Она мне и паспорт помогла выправить.
От младшей дочки первое письмо получил, она писала: "Папа! Мне даже это слово незнакомое…" Я уезжал, ей пяти лет не было. Лепетала: "Когда приедешь?" – "Когда зубики вырастут"…
Если бы заново жизнь начал, по-другому бы её прожил, это точно. Никуда бы не уехал. Может, и ходил бы, да недалеко от родного места. Здесь моя родина, самые родные люди.
ЧЕШСКАЯ ЛЮСТРА
Вера Ильинична вздыхает: "Который год у нас дома творится тихий террор. Пьёт дочь. В садик детей уведёт, на работу выйдет – она дворник, – возвращается с бутылкой. Если не хватит, сходит ещё купит. Мне приказывает: "Чтобы в кухню никто не входил". Нашла вечерний "приработок": в кафе допивает, что на столиках остаётся. Дома пустые бутылки моет, сдаёт.
До 2006 года семья жила в областном центре. "У нас был прекрасная квартира, дача. Приезжаю на дачу, на столбе объявление об обмене на другой город. И наш телефон указан. От моих расспросов дочь отмахнулась: "Я ради шутки".
Шутка обернулась тем, что через неделю подъехала машина, из неё вышел мужчина в дорогом костюме. Позже выяснилось: крупный чин. "Так меня окрутил, словами опутал, ничегошеньки не успела понять. Потом на работе (я в первой областной больнице трудилась) заведующая говорит: "У него же сильный гипноз. Он на Тибет каждый год ездит, все об этом знают".
Посадят меня в иномарку, в тёплый душистый салон, куда-то везут, что-то показывают, какие-то бумаги подписываю – как в тумане. Так, не прочухавшись, и очутилась в маленьком город, в трёхкомнатной "хрущёвке", без доплаты.