Пенсию отбирает. Когда почтальонка спрашивает меня, отвечает: "Она спит", – и расписывается за меня. Недавно пенсии повысили, спрашиваю его: "Сколько у меня выходит?" – "Не твое дело!" Кормит прокисшим супом. А у меня сахарный диабет, были сердечные приступы. Спасибо, медсестра приходит, делает уколы. В последний раз сын пригрозил: "Будешь жаловаться – перестану нанимать сестру". – "А как же я без уколов?" – "Быстрее подохнешь" Ах, как бы я хотела жить одна! А ведь эту квартиру заработала я, она приватизирована на меня".
Орган соцзащиты предложил временное решение проблемы: пожить полгода в социальном приюте. Там питание, медицинский уход, общение, которого так не хватает Августе Яковлевне. Она обеими руками уцепилась за эту возможность, буквально заболела этой идеей. Директор приюта всей душой сочувствовала "пленнице", готова была хоть сейчас предоставить койку, но… Обязателен осмотр врачей, сдача анализов. Сын же, по словам пожилой женщины, категорически против приюта: "Мало до сих пор сор из дома выносила?"
В прокуратуру уходит запрос:
"Августа Яковлевна Ковалева неоднократно обращалась за помощью в различные инстанции… Практически содержится под домашним арестом. Свидетели ее бедственного положения, на которых указала Ковалева: соседка Косых, брат Терешин. Судя по телефонному общению, Августа Яковлевна грамотная, разумная, с прекрасной памятью женщина. Убедительно просим Вас незамедлительно помочь пожилой женщине…"
На юридическом языке вышеизложенное называется "незаконное ограничение свободы" и содержит признаки преступления, предусмотренного ст. 127 УПК РФ. Прокурор направляет заявление начальнику управления внутренних дел для принятия мер.
Буквально через несколько дней позвонила Августа Яковлевна: "Как я вам благодарна! Наконец, дело зашевелилось: сын ругается, конечно, но возит меня в больницу. Потихоньку сдаю анализы. Готовлюсь переехать в социальный приют". Рассказывают, в первые дни, оказавшись среди ровесников, старичков и старушек, она говорила, говорила без умолку, не могла наговориться…
К сожалению, я не могла ничем утешить Августу Яковлевну: она оказалась одна в поле воин. Соседка Косых, телефон которой столь уверенно дала Ковалева, была не так уверена: "Болтали что-то на скамеечке, что сын на улицу не выпускает. Сарафанное радио чего не скажет. Ничего не видела, ничего не знаю". Другая соседка вообще отзывается о сыне – Ковалеве восторженно: "Дай бог, чтобы всякий сын так ухаживал за матерью". Этот отзыв зафиксирован в медицинской карте Августы Яковлевны – несколько лет назад сын свозил свою мать в психоневрологический диспансер, и ее поставили на учет.
…Навстречу, чуть сгорбившись, с кровати встает худенькая женщина в черном свитере, гамашах, байковых сапожках – на днях отключили отопление. Печальные глаза (а у кого они в приюте счастливые?) Аккуратно и даже модно подстриженные, густые седые волосы забраны гребенкой. Августа Яковлевна рассказывает о своем детстве: "Тяжелое, босиковое". Сына любила: "Он у меня первенький". Однажды в школьном коридоре застала его плачущим, спрашивает: "Кто тебя обидел?" – "Одноклассник, он меня за волосы поднимает: "Видишь Москву, видишь Москву?". "Я отыскала того мальчика, легонько подергала за чуб: больно? Больше он его не обижал".
На этом воспоминания закончились. Моя собеседница упавшим до шепота голосом произнесла: "А вот и он…" – и низко опустила голову. Так и просидела весь разговор, если происходящее можно назвать разговором.
"Так. На каком основании вы здесь находитесь? Немедленно прекращайте интервью и покиньте палату. Даю вам пятнадцать секунд". Ловко выбитый из моих рук диктофон летит на кровать, и далее на меня сыплются разнообразные советы. Почему бы мне не пойти работать расклейщицей обоев – тоже доходная работа. Что есть интересный журнал "Свиноводство": отчего бы мне не попробовать там мое перо? И вообще, такие как я, делаем карьеру на жареных фактах, суем нос в частную жизнь, роемся в чужом грязном белье. А нечего совать-то, сами разберемся. Не исключено, что я вообще аферистка и в сговоре с черными риэлтерами охочусь за квартирой матери.
Мне не дают вставить слова. "Плевать хотел… В гробу я видел… А мне по барабану, что вы говорите…" Мои обращенные к пожилой женщине сочувственные слова артистично передразниваются: "Ой, ой, ой, бедная мама! Где же они все были, добренькие защитнички, когда я в больнице за тобой фекалии выносил?! Или там пахло нехорошо?" Под конец, решив, что деморализованный противник (то есть я) размазан по стенке, он удаляется, по-военному четко печатая шаг.
… Бывают случаи, хотя и редкие, прямо противоположные. Знакомая работница банка рассказывает: каждый месяц получать пенсию по доверенности приходит средних лет женщина.
– Вы же знаете, ваше перечисление после девятого, а каждый раз приходите раньше, – упрекает ее оператор. Та оправдывается:
– Да мама ругается: "Иди да иди" – попробуй ослушаться. Мы все перед ней в позе Джульбарса: на задних лапках, хвостиками виляем. Она у нас властная, с характером: может и палкой ударить, и ночным горшком запустить…"
Это уж кто как себя поставит. Или как воспитает детей?
ЖИВОЙ ТРУП, или КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК
"Паспорт – кому?! Вас же нет, вы – мертвый. Вот ваше свидетельство о смерти от 30 октября 1984 года. Ваш труп опознали свидетели. Откуда мы знаем, что вы – это вы?!" – так говорили в разных инстанциях, куда бы я ни обращался. Суд даже поначалу отказался принимать иск от дочки моей. От меня его бы точно не приняли: как принять заявление от человека, которого не существует на свете?!
А нет паспорта – нет пенсии, страхового полиса, в больнице не принимают. Из кабинета в кабинет друг к дружке отпинывают. Набегаешься, семьдесят семь пар железных башмаков сносишь – и везде наготове деньги держи. Тут печать поставят – плати, там справку дадут – плати.
Всем зелёная улица, только русскому человеку на своей земле места нет. Сидишь в нашей миграционной службе, три-четыре часа сидишь. Вернее, в коридоре стенку спиной подпираешь: стульев-то нету. А мимо эти идут… Хозяева жизни. Вразвалочку, в кепках, руки в карманы. Нас не замечают, будто мы не люди.
В кабинет чуть не ногой дверь открывают. Дверь тоненькая, слышно, ручкуются: "Здорово, Петрович". – "Здорово, Махмуд". Я, когда в конце дня в кабинет попал, не выдержал, высказал Петровичу всё, что на этот счёт думаю. Он на визг сорвался: "Ты мне тут национальную рознь не разводи! Мы министерства национальной политики открываем, Дома дружбы строим, миллиарды вкладываем…"
Да хоть сто Домов дружбы построй, тысячу министерств открой – такие петровичи и есть подстрекатели национальной резни.
Служил я в ракетных войсках, сам из Подмосковья. Но на родине жены сразу понравилось. А чем понравилось? Стоял на деревенской улице народ, разговаривал по-своему, по удмуртски. Обернулись на меня:
– Ты, мужик, здешний? По-нашему понимаешь?
– Нет.
Они сразу перешли на русский язык:
– Извини, ещё подумаешь, что мы о тебе говорим.
Вот эта деликатность, уважительность очень приглянулась. Обходительный народ. Среди каких только наций не был, никогда такого не было. Наоборот, громче по-своему начинали говорить. Гордились, что их не понимают.
Жил и работал в колхозе. Собралось нас десять комбайнёров от "Сельхозтехники" – нас прозвали "дикая дивизия", – ездили в отстающие хозяйства помогать. Деньги немалые получали. А в начале восьмидесятых уехал в Ростовскую область. Как в песне поется: широка страна моя родная. Вот я широким шагом и зашагал. Кто ж знал, что вернусь в семью через долгих 26 лет…
Тогда не я один – многие в поисках райской жизни срывались "на юга". Проработал год в совхозе "Красный сад" – там и вправду росли райские фруктовые сады. Обещали квартиру – хотел семью перевести туда. "Обождите, люди годами ждут". Осерчал: сколько можно ждать?! Подвернулся родственник: "Айда в Грузию мандарины собирать". Мандарины так мандарины.
Мандариновый сезон еще не наступил, подрядились на строительную работу. У сухумских частников ставили фундаменты, поднимали коробки домов. За три дня на троих получили 170 рублей: по тем временам большие деньги. Мужики, с которыми работал, заартачились: "Отдохнуть надо". А я только во вкус вошёл, руки горели. Разбрелись.
Больше года работал в Зугдиди бульдозеристом. Платили, относились ничего. После расчета ушел на турбазу кочегаром. Жил в отдельном номере, питание бесплатное, 300 рублей в месяц на руки – вполне устраивало. Работа сезонная: кончился сезон, пошел по частникам.
Стали всё чаще встречаться русские ребята: у одного на руке чёрный вдавленный след от цепи, у другого – на ноге. "Чего это у вас?" – "Ушли с гор. Смотри, сам туда не попадайся". На цепь, рассказывали, сажали по ночам. При свете, когда вкалываешь, не убежишь: днём ты для них все равно что зверь для хорошего охотника.
Там я и подзалетел. Подошел к нам двоим грузин, милиционер, в чине майора: "Ребята, поехали ко мне в Местиа поработать". Он – представитель власти, нам деваться некуда: без прописки, без определенного места жительства. Бомжи. Приехали, он у нас сразу паспорта забрал, спрятал. Двое суток трудились до кровавых мозолей. Работа такая: у него двухэтажный каменный дом, рядом гора. И селевый поток уперся прямо в стену под самую крышу.