Всего за 149 руб. Купить полную версию
III
Он снова был в зале. Она заметила его, едва лишь бросив взгляд в кишевший народом манхэттенский партер – он сидел в первом ряду, немного наклонившись вперед, его серо-голубые глаза смотрели прямо на нее. И она знала, что для него в этот момент во всем мире не существовало больше никого, что все эти напудренные лица и жалобный вой настраиваемых скрипок были для него так же незаметны, как пылинки на мраморной Венере. Внутри нее возникло бессознательное раздражение.
– Дурачок! – чуть слышно произнесла она и не вышла на бис. – А что они хотят за сотню в неделю – чтобы я изображала из себя заводную куклу? – ворчала она про себя за кулисами.
– Что случилось, Марсия?
– В первом ряду парень, который мне не нравится.
Во время последнего акта, в ожидании выхода, у нее неожиданно проснулась боязнь сцены. Она так и не послала Горацию обещанную открытку. Вчера вечером она притворилась, что не узнала его, и быстро покинула театр сразу же по окончании своего номера, чтобы провести бессонную ночь в своей квартире, вспоминая в очередной раз его бледное, сосредоточенное лицо, его мальчишескую фигуру и безжалостную самоуглубленность, которая ее завораживала.
То, что он все-таки приехал, вызвало у нее неосознанное сожаление – как будто на нее нежданно-негаданно свалилась какая-то нежелательная ответственность.
– Вундеркинд! – вслух произнесла она.
– Что-что? – переспросил комедиант, находившийся в этот момент рядом с ней.
– Нет-нет, ничего – просто вырвалось.
На сцене ей стало лучше. Ее танец… Она всегда чувствовала, что простое созерцание красивой девушки у некоторых мужчин вызывает ничуть не менее фривольные мысли, чем ее танец. Он стал гвоздем программы.
Окраины, центр, обеденный час.
Приливы, отливы, Луна – все для нас…
А он не смотрел на нее! Она ясно видела это. Он пристально разглядывал замок, изображенный на заднике, с таким же выражением, что и тогда, в баре. Ее захлестнула волна раздражения – он критиковал ее!
Я страстью охвачен, и музыки ритм
Уносит меня далеко. Этот ритм -
В окраинах, в центре…
Непреодолимое отвращение неожиданно охватило ее. Как в первый раз она с ужасом оглядела публику. Не вожделение ли отразилось на бледном лице в первом ряду, не отвращение ли опустило уголки губ рядом сидящей девушки? Ее плечи – эти трясущиеся под музыку плечи, – да ей ли они принадлежат? Происходит ли это все на самом деле? Эти плечи были созданы вовсе не для подобных движений!
Пускай все считают, что танцы плохи -
Святой Витт замолит все наши грехи.
Пусть прахом летит этот мир – ну а я…
Контрабас и скрипки слились в финальном аккорде. Она замерла на цыпочках, стараясь сохранить равновесие, все ее мускулы были напряжены, юное лицо остановилось, она неподвижно смотрела в зал – этот взгляд одна девушка впоследствии описывала как "такой изысканный, загадочный", – а затем, не поклонившись, бросилась за кулисы. Вбежала в гримерную, сбросила с себя концертное платье, надела обычное и, выскочив на улицу, поймала такси.
В квартире было тепло – квартира была небольшой, на стенах висели художественные репродукции, на полках стояли книги Киплинга и О’Генри, которые она однажды купила у голубоглазого коммивояжера и изредка перечитывала. В комнате стоял гарнитур из нескольких стульев, не очень удобных, и лампа с розовым абажуром, на котором были изображены ласточки в удушливо-розовых облаках. В комнате было несколько красивых безделушек, безжалостно враждебных друг другу, жертв чужих беспокойных вкусов, изредка приводившихся в действие. Завершала обстановку огромная картина в дубовой раме – вид Пассайка с железной дороги в Эри. Все вместе выглядело отчаянной полуэкстравагантной-полуубогой попыткой создать обстановку радости и веселья. Марсия отдавала себе отчет в том, что попытка не удалась.
Вот в эту комнату и вошел "вундеркинд" и неловко взял ее за руки.
– Я все время шел за вами, – сказал он.
– Ах!
– Я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж, – сказал он.
Ее руки протянулись к нему. Она сдержанно-страстно поцеловала его в губы.
– Вот как?
– Я люблю вас, – сказал он.
Она снова его поцеловала, а затем с легким вздохом упорхнула от него, полулегла в кресло и затряслась от смеха.
– Ты… вундеркинд! – воскликнула она.
– Очень хорошо, зовите меня, как вам нравится. Я как-то сказал вам, что я на десять тысяч лет старше вас – так и есть.
Она снова засмеялась:
– Мне не нравится, когда меня отвергают.
– Никто никогда больше не посмеет вас отвергнуть.
– Омар, – спросила она, – почему вы решили на мне жениться?
"Вундеркинд" встал и засунул руки в карманы:
– Потому что я люблю вас, Марсия Мидоу.
И она перестала звать его Омаром.
– Милый мальчик, – сказала она, – вы знаете, я вас почти люблю. В вас что-то есть – не могу сказать что, – что заставляет мое сердце биться чаще всякий раз, когда вы рядом со мной. Но, дорогой мой…
Она замолчала.
– Но что?
– Многое. Хотя бы то, что вам всего восемнадцать, а мне почти двадцать.
– Ерунда! – перебил он. – Можно сказать, что мне пошел девятнадцатый год, а вам сейчас – девятнадцать. Это делает нас почти ровесниками – не считая тех десяти тысяч лет, о которых я вам уже говорил.
Марсия рассмеялась:
– Но ведь есть еще другие "но". Ваши родители…
– Мои родители! – яростно воскликнул "вундеркинд". – Мои родители попытались сотворить из меня монстра! – Его лицо стало малиновым от мысли о том, что он сейчас скажет. – Мои родители могут убираться к черту и оставаться там хоть навсегда!
– Господи! – встревоженно воскликнула Марсия. – Вот так вот сразу? На гвоздях, я полагаю?
– На гвоздях? Да, – возбужденно согласился он, – на чем угодно! Чем больше я думаю о том, как они пытались вырастить из меня маленькую засушенную мумию…
– Что заставляет вас так считать, – тихо спросила Марсия, – я?
– Да. На кого бы я с тех пор ни посмотрел, все вызывали у меня зависть, потому что все уже давным-давно знали, что такое любовь. А я раньше звал это чувство "животным инстинктом", боже мой!
– Есть еще одно "но".
– Какое?
– А на что мы будем жить?
– Я пойду работать.
– Вы учитесь в колледже.
– Вы думаете, что мне так уж нужен этот диплом?
– Но вы хотите быть магистром, не правда ли?
– Да! Что? Я хотел сказать – нет!
Марсия рассмеялась, быстро подошла к нему и устроилась у него на коленях. Он страстно обнял ее и неуклюже поцеловал где-то в районе шеи.
– Ты, кажется, счастливый, – прошептала Марсия, – но это из разряда иррационального.
– О, не будь такой благоразумной!
– Ничего не могу поделать, – сказала Марсия.
– Я ненавижу расчетливых людей!
– Но мы…
– О, замолчи!
И так как Марсия не умела изъясняться жестами, ей пришлось подчиниться.
IV
Гораций и Марсия поженились в начале февраля. В академических кругах и Йеля, и Принстона это стало настоящей сенсацией. Гораций Тарбокс, имя которого мелькало в воскресных приложениях центральных газет, когда ему еще не исполнилось и четырнадцати, отказывался от блестящей академической карьеры, отказывался от верного шанса стать мировым светилом американской философии! И все это ради "хористки" – репортеры стали именовать Марсию "хористкой" для эффекта. Шумиха продолжалась с неделю, а потом сама собой стихла, как это всегда и случается с подобного рода историями.
Они сняли квартиру в Гарлеме. После двухнедельных поисков, во время которых уверенность в практической ценности академических знаний была безжалостно похоронена, Горацию удалось найти место клерка в "Южно-американской экспортной компании", – от кого-то ему довелось услышать, что экспорт сейчас на подъеме. Марсия собиралась играть еще несколько месяцев – по крайней мере, до тех пор, пока он не "станет на ноги". Для начала ему дали сто двадцать пять долларов жалованья, пообещав конечно же, что оно будет удвоено всего через несколько месяцев, – так что Марсия отказывалась даже обсуждать возможность лишиться тех ста пятидесяти в неделю, которые ей исправно платили.
– Нас можно звать "голова и плечи", дорогой, – мягко заметила она, – и плечам придется потрястись еще немножко, пока хорошенько не встряхнется голова.
– Я ненавижу твою работу, – печально возразил он.
– Но, – решительно ответила она, – твоего жалованья не хватит на квартиру. Не думай, что мне нравится выступать на публике, – мне не нравится. Я хочу принадлежать только тебе. Но мне кажется, что я буду выглядеть дурочкой, если только и буду делать, что сидеть в комнате, ждать тебя и считать солнечных зайчиков на обоях. Когда ты будешь получать три сотни в месяц, я уволюсь.
И несмотря на то что гордость его была сильно уязвлена, Горацию пришлось согласиться, что она говорит мудро.