Всего за 149 руб. Купить полную версию
Через мгновение, когда она уже почти миновала последний пролет, перепрыгивая через три ступеньки разом, она услышала голос сверху:
– Подожди…
Она остановилась и посмотрела вверх – на темный силуэт, перегнувшийся через перила.
– Подожди, – крикнул "вундеркинд" снова. – Ты меня слышишь?
– Я на связи, Омар.
– Надеюсь, у тебя не создалось впечатления, что я рассматриваю поцелуй как иррациональную сущность?
– Впечатления? Да ведь ты меня так и не поцеловал! Не бери в голову! Пока!
Сразу две любопытствующие двери открылись на звук незнакомого женского голоса. Сверху прозвучал неуверенный кашель. Собрав юбки, Марсия быстро перепрыгнула последний пролет и растворилась в туманной уличной мгле Коннектикута.
Наверху Гораций мерил шагами поле своего учения. Время от времени он поглядывал на Беркли, темно-багрового, респектабельного, вкрадчиво ожидавшего его с открытой книгой на подлокотнике. Вдруг он осознал, что ноги все ближе и ближе подносят его к Хьюму. У Хьюма появилось какое-то новое качество, незнакомое и принципиально отличное от всех прежних. Казалось, там все еще находился призрачный силуэт, и если бы Гораций сел в кресло, то почувствовал бы, что сел на колени к даме. И хотя Гораций не мог точно определить характер изменения, оно, тем не менее, имело место, ускользая при этом от абстрактного восприятия. Хьюм излучал нечто такое, что никогда не ассоциировалось с ним за все две сотни лет его существования.
Хьюм пах розовым маслом.
II
Вечером в четверг Гораций Тарбокс занял место в пятом ряду недалеко от прохода и погрузился в созерцание постановки "Домой, Джеймс!". Как ни странно, он ощущал, что вполне доволен собой. Циничных студентов, сидевших рядом с ним, раздражало его заметное удовольствие от проверенных временем шуток в традициях Хаммерштейна. Но Гораций этого не замечал, потому что с нетерпением ждал выхода Марсии Мидоу с песенкой о тронутом джазом "неуклюжем увальне". И когда она появилась, лучезарная, в небрежно державшейся шляпке с цветами, на его щеках появился румянец, а по окончании песни он даже не присоединился к овации – настолько он был ошеломлен.
В антракте после второго акта рядом с ним материализовался билетер, сначала пожелавший узнать, не мистер ли Тарбокс перед ним, а затем вручивший ему записку, написанную круглым девичьим почерком. Гораций, немного смутившись, стал читать, в то время как билетер замер в проходе, терпеливо ожидая ответа.
"Дорогой Омар!
После спектакля у меня всегда разыгрывается аппетит. Если у вас возникнет желание помочь мне удовлетворить его в баре у Тафта, просто скажите об этом стражу врат, вручившему вам это письмо.
Ваша
Марсия Мидоу".
– Передайте ей, – он закашлялся, – передайте ей, что я согласен. Я встречу ее у входа в театр.
"Страж врат" высокомерно улыбнулся:
– Д’маю, им’лось в’в’ду, что вы д’лжны быть у сл’жебн’го вх’да.
– И… И где же это?
– Выход’е. П’в’рнете вл’во. По’ал’ее.
– Что-что?
– Выход! П’в’рнете вл’во! По ал’ее!
Высокомерная персона удалилась. Первокурсники позади Горация захихикали.
Через полчаса, сидя в баре Тафта напротив натурально-золотистой шапки волос, "вундеркинд" говорил странные вещи.
– Вы обязательно должны танцевать в последнем акте? – горячо вопрошал он. – Я хотел сказать, лишитесь ли вы роли, если откажетесь танцевать?
Марсия улыбнулась:
– Мне нравится этот танец. Он забавный.
И тут Гораций решился допустить бестактность.
– Мне кажется, что вы его сейчас возненавидите, – коротко заметил он. – Публика в задних рядах довольно громко обсуждала вашу грудь!
Марсия густо покраснела.
– Ничего не поделаешь, – быстро ответила она. – Для меня этот танец – просто что-то вроде акробатического трюка. Бог мой, да ведь он довольно сложный! Я каждый вечер в течение часа вынуждена втирать в плечи мазь!
– Вам хорошо, когда вы на сцене?
– Ах, конечно! Я привыкла заставлять людей рассматривать меня, Омар, и мне это нравится.
– Гм… – Гораций погрузился в размышления.
– Как там поживают бразильские примеси?
– Гм… – повторил Гораций и после паузы спросил: – И где вы будете играть потом?
– В Нью-Йорке.
– Долго?
– Как пойдет. Может быть, всю зиму.
– Н-да…
– Омар, что с вами? Вы ведь пришли, чтобы увидеть меня, не так ли? Конечно, здесь не так мило, как в вашей комнате… Мне бы хотелось оказаться там прямо сейчас.
– Я здесь чувствую себя по-идиотски, – признался Гораций, нервно оглядевшись вокруг.
– Жаль! А мне с вами так хорошо.
В этот момент он так мрачно на нее посмотрел, что она сменила тон и, выпрямившись, похлопала его по руке:
– Никогда раньше не приходилось ужинать с актрисой?
– Нет, – печально сказал Гораций, – и вряд ли это повторится. Я даже не знаю, зачем я пришел сегодня. Здесь так светло, и все эти люди смеются и болтают, а я чувствую себя не в своей тарелке. Я не знаю, о чем с вами говорить.
– Давайте говорить обо мне. Ведь в прошлый раз мы говорили только о вас.
– Хорошо.
– Ну что ж, я действительно Мидоу, но зовут меня не Марсия, а Вероника. Мне девятнадцать. Вопрос: как девушка попала под огни рампы? Ответ: она родилась в Пассайке, штат Нью-Джерси, и еще год назад зарабатывала себе на жизнь тем, что рекламировала печенье "Набискос" в чайной Марселя, город Трентон. Она начала встречаться с парнем по имени Роббинс, который работал певцом в местном трентонском кабаре, и однажды он предложил ей попробовать спеть и станцевать вместе с ним. И в течение месяца они собирали полный зал. А затем поехали в Нью-Йорк с огромной кучей рекомендательных писем.
За пару дней мы нашли работу у Дивинье, и я научилась танцевать шимми у одного парня из "Пале-Рояль". Мы проработали у Дивинье шесть месяцев, до тех пор, пока репортеру Питеру Бойсу Уэнделу не пришло в голову закусить там молочными гренками. На следующее утро стихотворение об "Изумительной Марсии" было напечатано в его газете, и через два дня у меня уже было три предложения сыграть в пьесах и приглашение на просмотр в "Полночных шалостях". Я написала Уэнделу благодарственное письмо, и он напечатал его в своей колонке с комментарием, что стиль весьма похож на Карлиля, только немного еще сырой, и что я должна немедленно бросить танцы и тем самым обогатить американскую литературу. Это принесло мне еще несколько предложений из театров, а также приглашение сыграть в мюзикле. Я приняла его – и вот я здесь, Омар.
Когда она закончила, на мгновение повисла пауза; она изящно наколола остатки сырного тоста на вилку и стала ждать, что скажет собеседник.
– Давайте уйдем отсюда, – неожиданно произнес он.
Марсия холодно взглянула на него:
– В чем дело? Я вам наскучила?
– Нет, но мне тут не нравится. Мне не нравится сидеть здесь с вами.
Без лишних слов Марсия жестом подозвала официанта.
– Счет, пожалуйста – быстро проговорила она. – С меня – за кролика и имбирный эль.
Гораций безучастно смотрел, как официант подсчитывал сумму.
– Послушайте, – начал он, – я собирался за вас заплатить. Я же вас пригласил.
Неслышно вздохнув, Марсия поднялась из-за стола и пошла к выходу. Гораций, в совершеннейшем замешательстве, ясно отразившемся на его лице, положил деньги на стол и последовал за ней вверх по лестнице, в вестибюль. Он догнал ее уже у лифта, и они обменялись взглядами.
– Послушайте, – повторил он, – я же вас пригласил. Я вас чем-нибудь обидел?
Марсия заметно удивилась, но затем ее взгляд смягчился.
– Вы грубиян, – медленно отчеканила она, – и даже не подозреваете об этом!
– Ничего не поделаешь, – сказал Гораций с обезоруживающей прямотой. – Но вы же знаете, что нравитесь мне.
– Вы сказали, что вам не понравилось быть со мной!
– Мне не понравилось.
– Почему?
Неожиданно в темном лесу его ресниц промелькнула молния.
– Потому что. Потому что у меня появилась привычка думать о вас. Последние два дня я только и делал, что думал о вас.
– Ну, если…
– Минутку, – перебил он. – Я еще не закончил. Слушайте: через шесть недель мне исполнится восемнадцать. Как только это случится, я приеду в Нью-Йорк, чтобы увидеться с вами. Есть ли в Нью-Йорке такое место, куда мы с вами сможем пойти, чтобы там было не слишком много людей?
– Конечно! – улыбнулась Марсия. – Приходите ко мне в гости. Вы сможете даже заночевать на кушетке, если хотите.
– Я не сплю на кушетках, – коротко заметил он. – Но я хочу вам что-то сказать.
– Конечно, – повторила Марсия, – приходите ко мне.
От радости Гораций не знал, куда деть руки, и сунул их в карманы.
– Отлично – мы будем наедине. Я хочу разговаривать с вами так, как мы говорили в моей комнате.
– Милый мальчик, – рассмеявшись, воскликнула Марсия, – означает ли это, что вы собрались меня поцеловать?
– Да, – почти крикнул Гораций, – я поцелую вас, если только вы этого захотите.
Лифтер уже давно с укоризной смотрел на них. Марсия скользнула за решетчатую дверь.
– Я пошлю вам открытку, – сказала она.
Гораций страстно смотрел на нее.
– Напишите мне! Я приеду после первого января. Мне исполнится восемнадцать.
Когда она скрылась в лифте, он загадочно кашлянул, со смутным вызовом судьбе посмотрел в потолок и пошел прочь быстрым шагом.