- Сказал бы уж лучше: "Тоже мне пишете" - это было бы куда точнее, - вздохнул поэт и подумал: "Все, инкогнито мое раскрыто, явки засвечены. Пора бежать. Завтра же поговорю с Хомутовым!"
Решив так, он вылез из палатки. Солнце только что закатилось. Вечер выдался теплый, тихий, воздух был насквозь пропитан настоявшимся на жаре крепким ароматом соснового бора.
Олегу захотелось прогуляться на прощанье, и он двинулся в глубь леса. По вершинам мачтовых сосен с каким-то океанским шумом прокатывался ветер. Видимо, здесь была заповедная территория одного или нескольких дятлов, потому что то и дело у подножий деревьев попадались целые кучи истерзанных сосновых шишек. Где-то в глухом распадке сердито рявкал дикий козел, гуран.
"Странно все устроено, - меланхолично размышлял Олег. - Вот иду сейчас… недалеко дикие козы бродят… и белочка вон пробежала… а завтра в такое же время за сотни километров отсюда буду принимать ванну, телевизор смотреть… И покажется, что и лес этот, и могилу князя, и свою палатку я видел всего лишь во сне… Да, что минуло, того словно и не было никогда…"
Тут ему пришло в голову такое: уж если вчерашний день почти иллюзия, то что говорить о минувших столетиях!.. А посему шаньюя со всей его ералашной державой вместе можно смело отнести к разряду несуществовавшего. "…По ведомству сказок и легенд! - желчно усмехнулся Олег. - А ведь завелся было, навыдумывал об этом мифическом Тумане восемь бочек арестантов. Тоже… юный следопыт!.. А все они, нахрапистый Афтэков и Таня, смешливый цербер… Нет уж, граждане:
Никаких раскаяний, никаких иллюзий,-
Впереди больничный длинный коридор.
Глупый шар с захлебом закачался в лузе,-
Кончены подставки, я вам не партнер!.."
Олег вытянул на ходу блокнот, намереваясь записать эти четыре неожиданно составившиеся строки, и вдруг увидел, что стоит на горе, как раз на том месте, откуда месяц назад они с Хомутовым рассматривали захоронение. Ощутимо тянуло вечерней прохладой. Внизу, между деревьями, словно бы оседала, копилась темнота. На западе горела заря, и ее пронзительный, чистоты спектрального распада, багрянец врывался в спокойную синеву сумерек сигналом тревоги.
Олег почувствовал, как у него забилось сердце: в медленном умирании по-азиатски яростного небесного огня ему привиделась идущая к концу битва огромных полчищ среди залитых кровью бесконечных степей.
Постепенно закат выгорал, краски его становились глуше, обреченнее, и тогда поэт обнаружил, что его неодолимо тянет туда, в эту призрачную страну, словно он тот единственный оставшийся в живых, кому выпала скорбная участь обойти эту покрытую мертвыми телами равнину, воздавая должное мужеству своих павших соратников…
Опасливо косясь на небо, Олег бочком приблизился к упавшему дереву, присел. Расстегнул рубашку, хоть было вовсе не жарко. "Ну и закатище!.. Все как нарочно получается… - Он притих, подумал и вдруг ожесточился: - Нет, все-таки я еду! Побыл я в поле? Побыл. Землю копал? Копал. Значит, слово сдержал? Сдержал. А уговора относительно сроков у нас с вами, товарищ Афтэков, не было. Дальнейшее пребывание здесь считаю бессмысленной тратой времени. Работа моя здесь не идет. И своей вины в этом я не вижу. Не дается мне тема, и все тут! Чего еще ждать? Камерное оно там или не камерное, а следует делать то, что получается. Ваши же слова: угождать никому не надо!.. И с Эльвирой нельзя не считаться. Жена - не рукавица, товарищ Афтэков!"
Увлекшись внутренним монологом-самооправданием, он не заметил, как с противоположной стороны появилась Лариса.
- Олег! - удивилась она. - Ты что здесь делаешь? - Да вот, пытаюсь запомнить все это, - он повел рукой вокруг. - Хочу завтра распрощаться с вами.
- Как, почему так быстро?
- Быстро? - Олег пожал плечами. - А мне кажется, я пробыл здесь достаточно долго.
- А вообще-то ты зачем сюда приезжал? - присев рядом, она рассматривала его с каким-то оскорбительным любопытством.
- Да так… побыть, посмотреть… - Ответ вышел невразумительный. Олег начинал чувствовать себя идиотом.
- Ах, посмотреть! Ну и много ты здесь увидел? - все в том же тоне продолжала Лариса.
- Что надо, то и увидел! - буркнул он, осознавая свое окончательное падение в глазах Ларисы.
- Слушай, ты где работал до этого? Профессия есть у тебя какая-нибудь? - спросила она неожиданно серьезно.
- Ну, допустим, гуманитарщик я, а что? - Настроение у него испортилось окончательно, и ответил он откровенно грубо.
- Да ничего, - она поднялась. - Тряпка ты, а не мужчина. Даже не догадался поухаживать за мной.
- Позвольте, позвольте… - Олег невольно привстал. - А почему это я обязан был ухаживать?
- Хотя бы из чистой любезности. Внимание, знаешь ли, льстит любой женщине, - Лариса насмешливо блеснула глазами, повернулась и начала почти бегом спускаться вниз. Чуть погодя из густеющих сумерек донесся ее звонкий, совсем девичий голос:
В лес бы заманила бы я тебя,
Там приворожила бы у ручья.
Красотой не славишься,
Все равно ты мой.
Ой, как ты мне нравишься,
О-ой-ой-ой!..
Деревья, с темнотой словно бы придвинувшиеся поближе, неодобрительно покачивали косматыми вершинами. Зло зудели комары, тоже, должно быть, выводя какую-то свою песню. Глухо отзывалось эхо в верховьях Долины бессмертников, превращая задорные слова во что-то неясное и торжественное.
- Обиделась… - пробормотал Олег. - Археологией я, видите ли, пренебрег… Ох уж эти мне фанатики своего дела!
Утром Олег, чувствуя себя несколько скованно, подошел к начальнику отряда.
- Прокопий Павлович, пожалуй, мне, как говорится, пора и честь знать.
- То есть? - не понял Хомутов.
- Уволиться мне нужно… Дома работа ждет… Заявление написать или как?..
- Ах, вон оно что! - в глазах Хомутова промелькнуло обиженное недоумение, он на мгновенье задумался, потом решительно вскинул голову: - Э-э… не смею удерживать. Да, не смею!
- Я поеду вечером, а сегодня еще поработаю, - по спешно сказал Олег, пытаясь хотя бы этим смягчить бестактность своего внезапного отъезда, очень похожего на бегство.
Хомутов, сразу ставший молчаливым и отчужденным, кивнул и посеменил прочь.
Олег, по обыкновению, занял место на дне раскопа, начал привычно подхватывать наполненные землей тазы и передавать их наверх. Его угнетало подсознательное чувство вины, которое он старался заглушить, повторяя про себя: "А все же я уеду!.. Уеду!.."
Сегодня для него время летело незаметно. Юные туземцы несколько раз предлагали сменить, чтобы он мог передохнуть, но Олег отказывался и, обливаясь потом, продолжал работать с каким-то мрачным упорством.
День выдался особенно жаркий. Безоблачное небо, голубевшее утром свежо и прохладно, к полудню совсем выцвело от зноя. Солнце даже не жгло, а прямо-таки давило своим слепящим жаром. Из раскаленной ямы раскопа улетучился почти весь воздух, как сбегает из кастрюли перекипевшее молоко.
Время уже близилось к обеду. Олег поднял очередной таз, и тут вдруг мир перед ним дрогнул, провалился куда-то, а вместо него с гулом вымахнуло прозрачное алое пламя. В последний миг ему показалось, что ослепительная стрела, сорвавшись с солнца, вонзилась прямо в мозг…
…Сначала была полутьма. Потом из этой полутьмы медленно проступила Лариса.
- А, ожил! - Она наклонилась, заглянула ему в глаза. - Ну что, далеко уехал?
- Не надо бы так-то, Лариса, - невнятно донесся откуда-то голос Хомутова.
- Даос прав… конец есть начало… - прошептал Олег, слыша как бы отдаленный шум водопада. - Эльвира же говорила, что он ее зарежет… впрочем, нет, то была яньчжи…
- Бредит, - она сменила у него на голове мокрую тряпку. - Доработался…
- Может, все же врача? - предложил невидимый Хомутов.
- Ничего, - Лариса встала. - Парень здоровый, отойдет. Нам пора на раскоп. А он пусть пока поспит.
Олег послушно задремал и очутился в раскопе, каменные стены которого раскалились до прозрачной алости. Сквозь них просвечивали то яньчжи Мидаг, то Тумань, то почему-то Эльвира… Потом они все исчезли, а вместо них явился Мишка, в мокром отрепье, с непонятным укором в глазах, и Олег вдруг понял: "Это я, я виноват в его смерти. Мишка внушил себе, что он в долгу - не передо мной, а вообще, - и считал себя обязанным вернуть этот долг когда-то, где-то, кому-то… А вот Тумань… Минуточку, Тумань-то здесь при чем?.. Ах да: Тумань просчитался, он не учел одного - жизнь, сколь бы дорога она ни была, все же не есть высшая ценность, - существует нечто более высокое… Мишка понимал это как вечный долг каждого перед всеми и всех перед каждым… Эх, Тумань, Тумань…"
Олег проснулся от раската грома. О стены палатки, шуршал дождь. Оказывается, пока он спал, нанесло грозу.
- Можно? - послышался голос Хомутова. Хомутов сбросил у входа мокрый плащ и деликатно присел на край раскладушки.
- Ну, как ты?
- Отлично! - бодро отозвался Олег и попытался встать. - Мне, честное слово, так неудобно…
- Ты лежи, лежи, - остановил его Прокопий Павлович. - Голубчик, а ты у нас, оказывается, поэт. Мне Карлсон сегодня сообщил. То-то твое лицо казалось знакомым.
Захваченный врасплох Олег, не найдя ничего лучшего, отвечал испытанным ходом королевской пешки:
- Вот так совпадение! Я ведь тоже хотел вам сказать, что в своем деле вы - поэт.
- Ты так полагаешь? М-м… - Олегу показалось, что Хомутов слегка польщен. - Выходит, это ты написал поэму "Делюн-Уран"?
Дальше разговор а-ля Карлсон, естественно, не годился.
- Ну, я, - нехотя сознался поэт.