"К чему бы такой сон? - гадал Олег, проснувшись. - Не выпускала ведь, не хотела, чтобы я влез в эту резню… Кстати, так оно и есть: Эльвира ни за что не одобрила бы моего увлечения кровавой стариной… А яньчжи хороша!.. Как там у классиков-то? Жена восточная, на пурпурной постели, сквозь сон почуявши, как в обнаженном теле… так-так… Ага, вот оно:
Пьянит авзонских дев, стыдливых и покорных,
Богатой, дикою гармониею черных,
По телу медному крутящихся волос.
Эх, яньчжи, яньчжи…"
Минул день, другой, и поэта начали охватывать сомнения - где-то в глубине души он все же почувствовал: Тумань зашел в гибельный тупик вовсе не потому, что был недопустимо миролюбив, а князья - отъявленные головорезы, жаждущие только крови и чужого добра. Бесспорно, и Гийюй, и Бальгур, и другие - жестоки, как жестоко само их время, но по-своему они и благородны, разумны, по-своему же и добры. Да, неизбежно надвигавшаяся смерть шаньюя Туманя брала свое начало не там, где думал Олег. Это было полное крушение замысла, и поэт, находивший в характере Туманя некое сходство со своим, не ощущал большого желания живописать его крах. Эльвира, оказывается, не зря являлась ему во сне…
С сожалением распростившись с обреченным повелителем державы Хунну, он по той странной прихоти натуры, что кидает людей из смеха в слезы, внезапно сделался беспечным и озорным весельчаком.
Первой его жертвой оказался Харитоныч. Сидя как-то вдвоем с Олегом у костра, он решил выведать, для чего Хомутов, пожилой и солидный человек, раскапывает могилы, издавна пользовавшиеся в окрестных деревнях недоброй славой. Старика это очень беспокоило.
Было уже поздно. Ребята, намаявшиеся за день, разошлись по палаткам. Хомутов, как обычно, писал и чертил что-то у себя при свече. Пошла укладывать дочку Лариса. Уставясь в огонь, Олег не спеша отхлебывал из кружки. За это время он вновь открыл для себя тихую прелесть чаепитий у костра, когда взгляд не в силах оторваться от завораживающей и странной жизни огня, когда мысли витают неизвестно где, отпущенные на волю, безграничные, а на душе - мир, покой, тишина…
Харитоныч заворочался, кашлянул и, покосившись по сторонам, сказал:
- Ты, Олег, вот что мне скажи… - и умолк.
- Угу?
- У него, у Прокопия Палыча то есть, дело, конечно, ученое, это мы понимаем. Но зачем же, мил-человек, могилы тревожить, а? Умер человек - ну и пусть лежит себе с богом, верно?
- Какие это могилы - две тысячи лет, - усмехнулся Олег. - Одно только название.
- Не скажи! - горячо возразил старик. - Души-то у них были или нет?
- Ну-ну? - оживился поэт.
- Вот те и ну. Потревожили их, вот они и бродят теперь.
- Да ты что! - ахнул поэт.
- Бродят, - вздохнул Харитоныч. - Третьего дня утром, еще до солнышка, встал я коня поглядеть, а они в кустах-то и стоят. Потом зашевелились и прочь пошли, горемычные. Всю ночь, видать, так и простояли - слышно было ночью-то, как они суршат да воют, тихо так, жалобно…
"Ишь… вдохновенный кудесник мне выискался! - сердито подумал Олег, косясь на дремучую его бороду. - На ночь глядя пужать взялся. А мне, может, и без того страшно… Суршат да воют… А я, может, старый ты леший, сегодня ночью глаз не сомкну… Ну, погоди!"
- Вообще-то ты прав, Харитоныч, - сказал он. - Трогать могилы не разрешается. Только случай-то здесь особый, такой, что шибко и говорить нельзя.
- Ну? - Харитоныч придвинулся поближе. - Какой же случай-то?
- Не знаю… боюсь я…
- А ты не бойся. Я ведь никому…
- Ладно, Харитоныч, только смотри! - Олег понизил голос, опасливо оглянулся. - В тайных книгах сказано, что тут похоронены люди с песьими головами…
Харитоныч издал невнятный звук, вроде хрюканья, и выронил кружку.
- Мать честная! Откуда ж они взялись?
- Никто этого не знает, потому и копают, большие деньги расходуют. Зря-то не стали бы этого делать, верно?
- Верно, - согласился Харитоныч, ошалело глядя на Олега. - Ну, дела-а!..
- Только никому, слышишь? - еще раз предостерег Олег и со спокойной душой отправился спать.
Должно быть, старик, вопреки обещанию, все же что-то сказал Хомутову, потому что начальник отряда на следующий день, во время перекура, спросил у Олега:
- Ты что-нибудь говорил Харитонычу? Он мне сегодня какие-то странные намеки делал.
- Да ничего особенного. Правда, пофантазировал немного, но, наверно, дед не так понял.
Он сидел на дне раскопа и, привалившись к стене, благодушно жмурился на солнце, как кот после удачного посещения хозяйских кладовых.
- Странно… - пробормотал Хомутов. - Я, говорит, знаю, у вас есть тайные книги…
- Гляжу я на вас, Прокопий Павлович, и удивляюсь, - Олег поспешил переменить тему разговора. - На раскоп вы приходите, ей-ей, как на богослужение. Одеты всегда так, что хоть сейчас на международный симпозиум. И в раскопе торжественность, будто в храме.
- Археология не терпит неряшливости. - Хомутов польщенно пригладил усы. - Возможно, я дома не всегда умею поддерживать порядок, но в раскопе у меня должно быть чисто. Таково мое неизменное правило. Профессор Граве учил этому вашего покорного слугу.
Хомутов с удовольствием оглядел гладенькие стены, щегольской аккуратностью наводящие на мысль об украинских мазанках.
- Да и как же иначе? - он пожал плечами. - Я, брат, вырос в деревне и знаю, как относились к своему ремеслу старые мастера-кузнецы. Не дай бог, если кто ненароком сядет на его наковальню: хорошо, если нахал просто получит по шее, а то и зубов мог недосчитаться. Вот оно как… Кстати, Олег, ты хоть бы колпак себе из газеты сделал. Напечет ведь голову.
- Неохота. И так сойдет, - расслабленно отозвался поэт, разглядывая ладони с затвердевшими уже мозолями: за день приходилось перебрасывать не одну сотню тазов.
- Гигантский ленивец! - Лариса, в шортах и пестрой блузе с короткими рукавами, старательно выравнивала стены. - Есть такой зверь в Южной Америке. Говорят, он до того малоподвижный, что в сезон дождей на нем вырастает трава.
- Что поделаешь, таков наш модус вивенди, - смиренно ответствовал Олег.
- Модус вивенди… образ жизни, - перевел с латыни Хомутов и пожевал губами. - Что ж, может, это и хорошо. В археологии неторопливость предпочтительнее поспешности…
- Вот так! - Олег скорчил Ларисе рожу, зевнул и пробурчал: - Шорт побери, шорты купить, што ли?
…За месяц Олег нагулял довольно густой загар, хоть и не сравнялся в этом с юными туземцами, которые тропическим своим оттенком могли потягаться даже с полинезийцами., Он упивался беззаботностью, телесным здоровьем и постепенно, незаметно начиная забывать о тревожных делах в Великой степи, стал глядеть на все с отстраненной доброжелательностью и как бы позевывая. И то ли хотелось ему того, то ли уж само так получалось, но только в исторических трудах, взятых у Хомутова, ему попадались теперь не древние войны и давно отшумевшие страсти, а одни лишь скучнейшие описания предметов, найденных в раскопанных могильниках.
- Ткань сработана гроде-нап-левым переплетением… по типу бархатного построения… - сонно бормотал он, лежа в палатке. - Полоска соткана в ки-пер-ном переплетении нитей со счетом тринадцать на тридцать три… Бархатное построение… Надо же!
Глаза начинали слипаться, строчки туманились, и Олег откладывал книгу. Вспоминался Афтэков. "Все же молодец Валерка, что выпихнул меня в поле, - сквозь дрему думал Олег. - Неплохо я здесь нервы подлечил… да и здоровьишко, чувствую, поправилось. Теперь пора и домой, надо за работу садиться… И Эльвира, бедная, скучает…" Эльвира теперь снилась ему почти каждую ночь. То он видел ее хлопочущей на кухне, в домашнем платье и фартучке, то совершенно нагой среди красноватого полумрака их спальни, то среди праздничной толпы, одетой в какие-то сказочные струящиеся одеяния, и неизменно от нее исходило ощущение тепла, покоя и обволакивающей неги.
Вылезая по утрам из теплого спального мешка в холод сырой от росы палатки, Олег с удовольствием предвкушал, как вернется домой, к Эльвире, в привычную и уютную обстановку, надежно огражденную от всяческих неустройств и досадных случайностей. Лишь одно несколько отравляло приятную эту мысль - все то же воспоминание о предрассветном бдении на балконе, притаившееся где-то в глубине души, как домовой в подвале вполне благополучного снаружи особнячка. Но "подвальную" возню Олег усмирял могучим заклинанием: "Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон…"
Однажды вечером в палатку поэта явился самый младший из юных туземцев, прозванный за маленький рост "Карлсоном, который живет на крыше". Этот самый Карлсон посопел, поерзал и вдруг выпалил:
- А я вас знаю!
- Вот так совпадение! - очень серьезно отозвался Олег. - Я ведь тоже тебя знаю и как раз хотел тебе сказать.
Карлсон хихикнул:
- Нет, правда… Я вас видел зимой.
- На крыше?
- Не, по телевизору. Вы стихотворения пишете, да?
- А ты, брат, не путаешь? - спросил Олег, проклиная в душе голубые экраны.
- Не-а… И Боря тоже говорит, что он вас помнит.
- Н-да… Границы моей славы, оказывается, гораздо обширнее, чем я предполагал, - пробурчал поэт. - Слушай, Карлсон, я написал всего одно стихотворение: "Буря мглою небо кроет…"
- Не, это Пушкин написал! - радостно уличил его Карлсон.
- Ну и что? А я переписал и отнес на телевидение. Меня и показали: вот, мол, человек, который красивым почерком написал стихотворение Пушкина.
- Не обманете, не обманете! - заверещал Карлсон. - Вы тоже пишете!