- Правильно, - положил ему на плечо руку Сократ. - Такое знание даётся нелегко и, кажется, не открывается до конца. Разве что когда мы будем там, - он посмотрел вверх, на звёзды, - когда наша душа приобщится к своему вечному началу, мы сможем получить ответ на этот вопрос. Ведь начало души и начало мира - одно и то же начало, имя которого известно только ему самому, а мы называем его то Ум, то Сущность, то Бог, то Первопричина, то Число, то Огонь, то Атом - как кому понравится. Едва ли не каждый философ считает своим долгом написать книгу о природе и придумать название тому, что есть причина, основание и цель всего. Загляните в сочинения Пифагора, Эмпедокла, Анаксагора, Анаксимена, Демокрита, Гераклита и в этом убедитесь. А между тем только дети всерьёз думают, что у всего есть начало, даже у бессмертного, вечного и бесконечного. Но бессмертное потому и бессмертно, что у него нет ни начала, ни конца. И что есть всё-само-по-себе, то не имеет ни причины, ни начала, ни конца - никакого измерения, никакого исчисления. Всё-само-по-себе не может ни стать чем-то иным, ни терпеть рядом с собой присутствие чего-то иного, ни зависеть от чего бы то ни было, ибо оно - Всё и Само по Себе. А коли Всё, то и содержит в себе всё мыслимое и немыслимое, видимое и невидимое, бессмертное и смертное. Всякая вещь существует и разрушается благодаря причастности к Нему, а иного не было и нет. Это трудно понять, Федон? - спросил Сократ.
- Трудно, - сознался Федон.
- Но ещё труднее тому, кто этого не понимает. Когда я был молод, я видел Анаксагора. Он жил в доме Перикла. Тогда я ещё не интересовался учениями мудрецов. Я помогал отцу, колол и обтёсывал камни, сам пробовал ваять. Потом афиняне изгнали Анаксагора из своего города за то, что он оскорбил их богов, говоря, что и Солнце, и Луна, и звёзды - всего лишь раскалённые камни. Так вот этот Анаксагор утверждал, что всему начало Ум. Я узнал об этом от друзей, когда сам стал увлекаться искусством философии, и тотчас набросился на книги Анаксагора, терзаемый вопросом, что всему причиной. Меня ждало разочарование. Оказалось, что Ум в представлении Анаксагора - это как бы щелчок по лбу тому, кого мы хотим разбудить. Ум дал толчок вихрю материи или семян, как говорит Анаксагор, а уж потом из этого вихря всё образовалось: сферы, звёзды, планеты. А по какому плану и чьему замыслу, почему именно так, а не иначе, об этом Анаксагор ничего толком не сказал, а стал всякой вещи выдумывать причину, пытаясь найти её в сочетании и свойствах веществ. И всё запутал. И ничего не объяснил. Я же снова принялся искать ответ и пришёл к выводу, что подлинно существуют только идеи, или образы вещей, а сами вещи - лишь благодаря причастности к этим идеям, общности с ними. Великое - благодаря причастности к великому-самому-по-себе, прекрасное - через прекрасное-само-по-себе, справедливое - из-за справедливого-самого-по-себе.
- А уродливое, низменное, ничтожное? - спросил Платон глухим голосом. - Есть уродливое-само-по-себе, низменное-само-по-себе, ничтожное-само-по-себе?
- Твоя душа противится этому? - спросил Сократ.
- Противится, - ответил Платон, - потому что тогда сравняются в своём праве добро и зло, прекрасное и уродливое, жизнь и смерть.
- Твоя душа права, Платон. Я считаю, что причиной злого, уродливого, ничтожного - всего плохого - является либо становление, либо разрушение. Уродливо то, что ещё не стало прекрасным или уже утратило свою красоту. Точно так же ничтожно и то, что ещё не стало великим или уже утратило величие. А поскольку в чувственном мире и без того всё несовершенно, то вот и причина того, что в нём так много зла и уродства.
- Поэтому плохих людей больше, чем хороших? - спросил Федон.
- Это не так, - ответил Сократ. - И плохих и хороших - мало, много посредственных, которые не знают ни что есть зло, ни что есть добро. Истинное знание меняет всё к лучшему. Удовлетворён ли ты, Платон, моим ответом?
- Да, Сократ, - ответил Платон. - Твой ответ содержит не только истину, но и путь к ней.
- Такова природа истины.
Снова прокричали часовые, и опять стало тихо. До утра было ещё далеко, но уже чувствовалось, что вот-вот выпадет роса - воздух стал прохладнее, расплылись очертания Парфенона, луна поблекла, и светящаяся на море дорожка потеряла свой удивительный изумрудный оттенок.
- Неплохо бы согреться, - сказал Сократ и протянул Платону фляжку с вином. - Тебе же, Федон, не предлагаю - тебя ещё греет молодая кровь, не правда ли?
- Да и я ещё не стар, кажется, - сказал Платон, отводя руку Сократа. - Пей сам - тебе всего нужнее.
Сократ отпил из фляги и с удовольствием прокашлялся.
- Здесь мало развлечений, - сказал он, заткнув горлышко фляги деревянной пробкой. - Вам скучно, друзья мои? Можете спуститься вниз и разжечь костёр. Говорят, что на огонь, как бабочки, слетаются пирейские гетеры. Не хотите проверить?
- Даже если бы к костру сбежались все гетеры Пирея, меня это мало бы развлекло, - ответил Федон.
- Почему? - спросил Сократ.
- Потому что я их боюсь, - ответил Федон.
Сократ и Платон рассмеялись.
- А вот что интересно, - сказал Федон. - Как судьи Аида, сортируя души, отличают мужскую от женской? Ведь у душ в царстве Аида нет тел. Как Орфей узнал свою Эвридику, когда Кора подвела её к нему? И как он соединился с ней там, растерзанный вакханками?
- Душа приобретает нечто от тела, и это пребывает в ней, пока она не очистится от всего земного, - ответил Сократ. - По этим признакам, думаю, души и узнают друг друга, как мы узнаем людей по голосу, походке, запаху. Влюблённые, говорят, могут найти друг друга по одной ресничке.
- А потом, когда души совершенно очистятся, они теряют эту способность?
- Потом они поселяются в обиталищах столь прекрасных, что и сами преображаются в нечто, что прекраснее всего. И этим, думаю, вполне довольны. Что ещё?
- А где эти обиталища? - Федон уже и сам чувствовал, что следовало бы остановиться и не морочить Сократа глупыми вопросами, да и Платон ему подал знак, но вопрос уже сам сорвался с языка.
- А где мы? - посмеиваясь, вопросом на вопрос ответил Сократ. - Мы-то где, Федон?
- Мы на земле, - ответил Федон.
- Ты уверен?
- Конечно. Вот же она. Мы на стене, а стена на земле.
- Возле моря, - добавил Сократ добродушно.
- Да, возле моря.
- Как лягушки возле лужи. Или так нельзя сказать, Федон?
- Можно, - ответил тот.
- Мы сидим у моря, как лягушки возле лужи, - продолжил Сократ. - А море это находится в глубокой впадине, куда со всех сторон стекают реки, воздух, туман. И мы только это и видим: камни, воду, воздух, сквозь который тускло светят звёзды. Мы живём во впадине, а есть другая земля, светлая в чистом и прозрачном воздухе, где видны истинные звёзды, истинное небо, где живут люди, которые лучше и долговечнее нас, а среди них - боги. Там горы - из драгоценных камней, из золота и серебра, лишь их частицы мы находим в нашей впадине среди пыли и грязи. Там нет ни холода, ни жары, там люди не болеют. А ещё выше, в царстве абсолютной красоты и совершенства, находится обиталище для чистых душ.
- Ты в это веришь? - осторожно спросил Сократа Платон. - Ведь это только миф.
- Да, ты прав, - ответил Сократ, глубоко и с сожалением вздохнув. - Это только миф. И человеку здравомыслящему не стоит утверждать с упорством, будто всё так и есть на самом деле, как я рассказал. Возможно, что для нашей бессмертной души уготовано нечто несказанно лучшее. Бессмертие предполагает совершенство. А всякое несовершенство - смерть.
Ночь прошла спокойно, спартанцы под стенами не появлялись, хотя прежде такое случалось, и не раз. А в то недавнее время, когда в Афинах правили четыреста олигархов, у Длинных стен разыгралось настоящее сражение, в котором, не без потерь, победили афиняне. И всё же Длинные стены охранялись плохо, силами одного лишь ополчения. Спартанский царь Агид, стоящий с войском в Декелее, знал об этом, часто посылая своих лазутчиков, шпионов и целые боевые разведывательные отряды. Так что любая ночь у Длинных стен могла стать беспокойной и принести афинянам урон. Оставалась реальная опасность ввязаться в стычку со спартанцами и погибнуть.
Спартанцы - такие же эллины, как и афиняне, и не раз выступали в союзе с ними против общего врага - персов. Они сильны своею отвагою, дисциплиной, физической и военной закалкой. У них ясные и прочные законы, и государством правит не толпа, как в Афинах, а избранные цари и архонты. Спартанцы - не торгаши и не сутяги, они не знают ни роскоши, ни обжорства, ни пьянства, а выше всего ценят мужскую дружбу и воинскую доблесть. Но вместе с тем главным почитают силу, а не разум, и боевое искусство предпочитают всем прочим. Правда, они любят музыку и танцы, но только те, что поддерживают в людях воинский дух. Другие же искусства терпят лишь как забаву, но чаще изгоняют как отраву для души и тела.
Если спартанцы одержат в войне верх над афинянами, то принесут им нечто достойное похвалы: строгую, здоровую, лишённую роскоши, разврата и прочих пороков жизнь, ясные и суровые законы, простое, испытанное веками государственное устройство, могущество в новом союзе эллинских городов во главе со Спартой и, может быть, долгий мир и безопасность. И всё это в обмен на самостоятельность, свободу и многое другое, от чего афиняне вряд ли согласятся отказаться.