За оградой появился Федон со связкой хвороста на плечах. Лампрокл, поддерживая вязанку, шёл следом.
Поздоровались. Федон сбросил хворост на землю, стоял, улыбаясь.
- А зачем хворост? - спросил Сократ.
- Это моя плата за обучение, - ответил мальчик.
Сократ оглядел вязанку со всех сторон, попинал её ногой, затем поднял за один конец, поставил на попа.
- Сам связал? - спросил он Федона.
- Сам, - ответил тот.
- Посмотри, - пригласил Платона Сократ, - мелкий и колючий хворост он положил внутрь, затем короткий и сучковатый, а сверху всё как бы закатал в циновку из гибких и длинных прутьев. И на верёвку обрати внимание: она нигде не связана узлом, а продета через хворост так, что тот никогда не рассыплется на плечах, но стоит сбросить ношу на землю, как верёвка легко вынется. Это ты тоже сам придумал? - спросил Федона Сократ.
- Да, - ответил Федон.
- Молодец, - похвалил его Сократ и обратился к Платону: - Если юноша из знатной элидской семьи овладел искусством связывания хвороста, то не следует ли из этого, что он овладеет и искусством рассуждения?
- Думаю, что следует, - ответил Платон и подмигнул Федону. Тот в ответ радостно рассмеялся.
- Это что ж, - вмешалась в разговор Ксантиппа, - за всё обучение - только одна вязанка хвороста?
- Одна - за два дня, - ответил Федон.
- Почему за два? Почему не за каждый день по вязанке? - спросила Ксантиппа.
- Я могу набрать за утро только одну вязанку, к тому же её надо ещё принести в город. Если я стану собирать и приносить по две, то на это уйдёт большая часть дня и мне некогда будет учиться. А ведь придётся приносить по две вязанки - одну вам, другую - на рынок, чтобы продать и заработать деньги на хлеб. Другого способа прокормиться у меня нет, - вздохнул Федон.
Ксантиппа молча ушла в дом. Не успели мужчины что-либо сказать, как она вернулась, неся в руках старый, но ещё целый и чистый плащ. Его Сократ надевал на смену, когда тот, что на нём, отдавал Ксантиппе в стирку.
- Это тебе, - вручая Федону плащ, сказала Ксантиппа. - И без хвороста твоего мы обойдёмся - у нас уже есть поставщик, недорого берёт. А ты учись. Хоть тут и учиться нечему, - взглянув на Сократа, добавила она, - одни лишь разговоры, а дела никакого. Так и будешь всю жизнь таскать хворост, если не научишься чему-нибудь путному.
- Зарабатывать деньги трудно, воровать - преступно, а получать за добрый совет - легко и приятно, - весело выпалил Федон.
- Это кто же тебя этому научил? - спросил Сократ.
- Жрецы в храме Коры, - ответил Федон.
- Не хочу сказать, что они жулики, - засмеялся Сократ, - но вот что говорил один честный человек: зарабатывать надо ровно столько, чтобы не умереть от голода и холода, никогда не воровать и добрые советы давать бесплатно.
- Мне это больше нравится, - сказал Федон.
- А если так - оставайся, - сказал Сократ. - Вернее, надевай плащ и следуй за нами.
Федон провёл с Сократом и Платоном весь день, а затем и всю ночь - на Третьей башне Длинной стены, где они несли боевое дежурство.
Ночь была тихая и светлая, так что со стены было видно море, Фалеронскую гавань, над которой висела склоняющаяся к западу луна. Федону совсем необязательно было бодрствовать, как Платону и Сократу, но он сам так пожелал - быть постоянно рядом с ними. Он никак не мог насытиться счастьем и правом свободного человека. Он ещё не решался о чём-либо спрашивать, но жадно ловил всё, что говорили Сократ и Платон. Иногда, конечно, удавалось отвечать на их вопросы, но приятнее было слушать, и он едва не мурлыкал от удовольствия. К тому же ему очень нравился плащ, особенно тем, что достался ему от Сократа. Оттого он был уютнее, мягче и грел по-особенному - по-отечески. Казалось, нет ничего более прекрасного и милого для души, чем вести мудрую беседу под звёздами в ночной тишине, любуясь то лунным светом, разлившимся по глади Фалеронской бухты, то венчающим Акрополь Парфеноном, словно плывущим в слабом сиянии над уснувшим великим городом. Конечно, это не родина Федона: она где-то там, за Истмийским перешейком, далеко на юге. Но как сказал сегодня друг Сократа Антисфен, с которым они вместе были на Агоре: "Для мудрого - вся земля родина, и даже весь космос, потому что мудрый объемлет своим умом весь видимый и невидимый мир".
Глядя на звёздное небо, человек невольно думает о вечном и бесконечном, потому что видит эту вечность своими глазами.
Внизу, под стеной, в сухих зарослях терновника и дрока, звенели сверчки. Их песня была беспрерывной и тонкой, как лунный свет, будто сами натянутые прозрачные нити его лучей издавали ровный и чистый звон. Созерцание вечного и бесконечного пробуждает в человеке жажду бессмертия, ибо нет ничего сладостнее желания навсегда остаться причастным божественному совершенству.
Тихая беседа Сократа и Платона прерывалась время от времени выкриками соседних часовых.
- Всё спокойно? - раздавалось справа или слева.
И тогда Сократ и Платон отзывались:
- У нас всё спокойно!
Потому они, по просьбе Федона, уступили ему эту обязанность, и теперь на окрики соседей отвечал он. По закону Федон не имел на это права. Он был пелопоннесцем, а афиняне оборонялись как раз от его соплеменников. Федон мог бы скрыть их появление под стенами Афин. Но Сократ и Платон об этом, кажется, не помнили, а скорее, доверяли ему, отчего сердце мальчика наполнялось ещё больше благодарностью и преданностью.
- Мы вспоминаем по сходству и по противоположности, - продолжил беседу Сократ после того, как Федон в очередной раз прокричал: "У нас всё спокойно!" - Увидев прекрасное лицо, мы можем вспомнить другое прекрасное или, напротив, безобразное лицо. Мы можем по части вспомнить целое, мы можем вообще вспомнить нечто, что лишь самым отдалённым образом связано с увиденным. Например, увидев перстень, вспомнить о своей любимой. Но не это удивляет и является важным, поскольку почти не нуждается в доказательстве. Поразительно другое: слово, обозначающее вещь, напоминает нам не только о самой вещи, но и о том, что эта вещь есть сама по себе в этом слове, мысли, какой она должна быть в своём высшем совершенстве. Мы вспоминаем суть вещей - то, чего мы никогда ранее не видели, не слышали, но что как бы записано в нашей душе. Вещи, которые нас окружают, коими мы их обозначаем, напоминают нам о сущностях этого мира, находящихся в мире ином - в мире сущностей или в мире идей. Не правда ли? Так нам открывается справедливое само по себе, прекрасное само по себе, великое само по себе. Единое, неизменное, вечное, невидимое, божественное.
- Некоторые говорят, - сказал Платон, - что наше знание совершенного складывается из длительного ряда сравнений менее совершенного с более совершенным. Так, сравнив тысячу цветков, мы выбираем самый лучший и по нему потом судим обо всех остальных. Словом, наше знание сущности вещи мы извлекаем не из души, а из сравнения самих вещей.
- Тем, кто так думает, я предложил бы провести такой опыт. Взять, например, младенца, который уже научился говорить, но ещё ничему не учился у софистов. - Сократ хохотнул при этих словах и добавил: - Ведь есть ещё такие, которым софисты не замусорили голову своими мудрствованиями? Как ты думаешь? - обратился он к Федону. - Я тебя, разумеется, к этим младенцам не отношу, потому что над тобой уже потрудились жрецы в Агрее. Так есть неиспорченные младенцы, Федон?
- Думаю, что есть.
- Очень хорошо. Теперь представь себе, Федон, что ты положишь перед младенцем два камня - один большой, другой маленький - и спросишь, какой из этих двух камней ему кажется большим. Как ты думаешь, он правильно ответит?
- Ведь это очевидно, Сократ.
- А теперь, если ты положишь перед ним два куска лепёшки - один маленький, другой большой - и попросишь его взять себе большой кусок, он правильно выберет?
- Конечно!
- А теперь спроси его, понравилось бы ему, если бы ты взял себе больший кусок, а ему дал меньший? Думаю, нет. И если бы он узнал, что некто даёт голодным маленькие куски хлеба, а себе берёт большие, разве он не назвал бы этого человека несправедливым?
- Назвал бы.
- А теперь представь, что этот же человек так же поступал бы с сыром, с деньгами, с оливками. Он ведь и в этом случае был несправедлив?
- Да.
- То есть если он несправедлив в одном, то несправедлив и во всём прочем, верно?
- Верно.
- И младенец легко пришёл бы к такому мнению?
- Да.
- Как если бы он заранее знал, что есть большее и что есть меньшее, что есть желательное и что нежелательное, что справедливое, а что нет? Так?
- Пожалуй, что так.
- Он всё это извлёк бы из своих суждений, из своей души, верно? Ведь он не знал такого человека, не наблюдал его поступков, не слушал рассуждений софистов, не беседовал с ними. И вот получается, что, увидев всего лишь два камня - большой и маленький, - этот младенец обнаружил в себе знания, о которых даже некоторые наши мудрецы не догадываются. Счастливый ребёнок! Счастливый оттого, что в нём живёт чистая душа!
- Всё спокойно? - крикнул часовой справа.
- Всё спокойно! - откликнулся Федон. Затем он присел рядом с Сократом на край стены, свесив ноги, и, осмелев оттого, что учитель обращался к нему и задавал ему вопросы, спросил: - Но откуда всё это, Сократ? - Он развёл руками, как бы призывая взглянуть на всё, что видит сам: на небо, звёзды, землю, море, белые отсветы далёкого города. - Откуда всё это? - повторил он свой вопрос.
- Вот и я постоянно думаю: откуда? - засмеялся Сократ. - И постоянно ищу человека, который смог бы ответить мне. Но не нашёл. А ты не скажешь мне, Федон?
- Нет, - смутился Федон и опустил голову.