Пир, как и обещал новым друзьям Платон, состоялся на следующий день после его возвращения из Элевсина. Место праздника выбрал сам Платон. Он решил, что это будет не комната в доме, хотя помещений, способных вместить полсотни приглашённых, было предостаточно. Дом строил ещё дед Платона в ту пору, когда главным достоинством жилища считалось наличие залов, в которых мог бы собраться весь род. Теперь родовые связи ослабли, многие просто забыты, и в домах живут небольшими семьями. Да и то правда, зачем тесниться, ведь мир так велик, особенно для афинянина, который ещё недавно, пока не началась эта отвратительная война со Спартой, чувствовал себя всюду хозяином - и на материке, и на островах, и на далёких северных берегах Понта Эвксинского, примыкающих к Скифии.
Платон выбрал место для пира - сад, раскинувшийся сразу за высокой стеной перистиля. Из внутреннего двора дома туда вела калитка, запиравшаяся по ночам на железный засов. Сад тоже был обнесён высокой оградой, вдоль которой с внешней стороны в незапамятные времена прорыли глубокий ров, а с внутренней стороны днём и ночью стену охраняли вооружённые рабы.
С младенческих пор Платон считал калитку, ведущую в сад, волшебной, потому что за ней начинался совсем другой, огромный и загадочный мир - мир деревьев, цветов и трав, мир солнца, ветров и дождя, мир загадочного шороха листвы в недоступной вышине, и ещё более таинственный мир корней, что временами вырывались из вздыбленной земли, когда под натиском бури валились старые деревья. Взрослые говорили о корнях, что они глубоко уходят в землю, и там, в холоде и темноте, не зная благодарности, ищут пищу для деревьев, которые красуются под солнцем. Что за бескорыстная преданность, что за самоотверженная любовь кроется в этих кривых, грубых и холодных корнях...
Посреди сада раскинулась просторная лужайка - любимое место детских игр Платона, а в центре её величаво возвышался огромный раскидистый платан. В тени великолепного дерева мог бы разместиться не один десяток людей. Мать говорила Платону, что этого великана посадил его прадед, чтобы под ним резвились все его потомки и вспоминали старика добрым словом. С каких-то пор этот платан стали называть Дедом, иногда Старым Дедом, потому что в дальнем углу сада, примыкающем к холму, рос ещё один исполин, помоложе, а потому именовался Молодым Дедом.
Платон решил расставить ложа и столы для пира под Старым Дедом. Благо, ночь ожидалась лунная, да и факелы были закуплены в таком количестве, что их хватило бы на две, а то и на три ночи.
Осень - идеальное время для ночных бдений в саду. Ещё не холодно, но уже не мучит духота. Пропали мошкара и ночные бабочки, летящие летом на огонь и падающие в чаши с вином, нет гусениц в листве, которые также доставляют немало хлопот в другую пору года.
Гости начали собираться ещё засветло. Первым пришёл Аристипп и, осмотрев место пира, заявил, что в таком саду, у таких яств, на этих мягких ложах он готов провести всю свою жизнь. Аристипп чувствовал себя вдохновителем предстоящего пира, ведь именно от него исходило предложение устроить праздник для друзей и учеников Сократа. Поэтому он даже отдал слугам несколько распоряжений - как лучше расставить ложа, где разложить костёр, чтобы любители горячих перепёлок могли бы разогревать мясо над огнём. О том, что пирующим будут поданы перепёлки, привезённые под вечер из имения, Аристипп конечно же узнал от слуг. Он поинтересовался, впрочем, и остальным: какое будет вино, что за лепёшки - пшеничные или ячменные, у кого куплен сыр, какого цвета будут яблоки - румяные или золотые и хорошо ли начесночена начинка для пирожков. Он сразу же выбрал место для себя и посоветовал, какое из лож предложить Сократу, Алкивиаду, Критону, поэту Агафону, куда уложить молодых и шумливых гостей. Платон принял советы Аристиппа и велел слугам запомнить всё, что тот сказал, поскольку Аристипп - это было по всему видно - лучше многих других знал, как разумнее устроить пир. Кажется, он даже пытался преподавать своим ученикам искусство подобных празднеств, что, впрочем, делали и другие наставники по части практической мудрости, разумно полагая, что учить надо всему, что способствует успеху в делах. О том же, что хорошо устроенный пир для полезных делу людей ведёт к быстрому успеху, знали, пожалуй, все.
Сократ пришёл вместе с Критоном, с которым, кажется, не расставался никогда.
- Критобул говорил мне о Федоне, - сказал Платону Критон, - я дам денег на выкуп. Следует лишь уговорить Алкивиада.
Критобул явился позже отца, поскольку Сократ послал его за фиванцами, Симмием и Кебетом, - им трудно было самим найти дом Платона.
Алкивиад пришёл с Периклом-младшим и привёл с собой гетеру Тимандру. Со своей спутницей - юной сиракузянкой - прибыл и Аполлодор. Поэт Агафон для украшения пира привёл сразу троих танцовщиц, захватив также тимпаны, цимбалы и свирели. Антисфен пригласил рапсода Никия из Пирея. Сказывали, он знал наизусть всю "Одиссею" Гомера, а также множество стихотворений фиванца Пиндара, прославившегося в Афинах тем, что воспел блистательную победу над персами при Саламине. Эту поэму исполняли почти все рапсоды - как афинские, так и бродячие. Особой популярностью среди афинян пользовалась глава о том, как Фемистокл перед решающей битвой с персами собственноручно принёс в жертву богу Дионису-Пожирателю-Сырого-Мяса трёх племянников персидского царя, ранее захваченных в плен. Фемистокл задушил юношей на своём флагманском корабле на виду у всего флота.
Платон не мог слушать эту часть поэмы без душевного содрогания: так ужасен был древний обычай - приносить на алтарь победы человеческие жертвы! И без того военные победы стоят многих и многих человеческих жертв.
Пришедших со своими хозяевами рабов отвели в другую часть сада, там для них тоже разожгли костёр и приготовили ужин. Платон повелел даже отнести им покрывала и циновки, чтобы рабы после ужина могли прилечь и поспать, пока хозяева пируют у старого платана.
Лет триста тому назад беотийский пастух Гесиод, поэт и рапсод, составил каталог женщин-прародительниц знатных родов. Этот труд Гесиод предварил мифом о том, как Зевс приказал сотворить женщину в наказание людям за обретение огня, украденного Прометеем у богов. Зевс созвал богов и богинь и приказал сотворить привлекательное чудовище, западню и пропасть бездонную с крутыми стенами, соединив искусно сырую глину, пагубные желания, коварство и бесстыдство. Никто, кроме Гесиода, не поведал людям об этом мифе, а потому можно допустить, что старый ворчун и холостяк сам же его и придумал в отместку какой-нибудь женщине, однажды отвергшей его любовь. Теперь этот миф все мужчины в Элладе любят рассказывать своим нелюбимым жёнам, коварным любовницам и непослушным, неверным гетерам. Платон вспомнил сейчас этот миф, неожиданно ощутив горячий протест против нелепой выдумки Гесиода. Юноша глядел на Тимандру, устроившуюся на ложе рядом с Алкивиадом, и не находил ничего столь совершенного, с чем можно было бы её сравнить. Таким же прекрасным мог быть лишь её создатель, тот незримый, неведомый, безымянный творец, что любуется собой в своём искусном произведении, как красавица - отражением в зеркале. Малейшее движение тела восхитительной гетеры волновало и очаровывало - тянулась ли её нежная рука к чаше, чтобы передать её Алкивиаду, поводила ли она плечом, с которого то и дело спадал схваченный золотой фибулой пеплос, поворачивала ли голову или придвигалась ближе к Алкивиаду, обнимающему её одной рукой за талию, шевелила ли прелестными губами, что-то говоря. Взгляд же её, случайно брошенный в сторону Платона, обжигал и заставлял забыть обо всём - о пире, о гостях, даже о себе самом. Оставался лишь один восторг. И если возможно существование вне мира, вне тела, в одном лишь восторге любви, если это и есть истинное бытие души, созерцающей совершенство, то вот и цель неземного блаженства, и путь к нему - любовь к прекрасному.
Гости говорили о чём-то, спорили, но Платон не слышал. Подошёл и сел рядом с ним на ложе Критобул, но он не заметил, пока тот не потряс его за плечо и не сказал:
- Подойди к Алкивиаду и поговори с ним о Федоне.
- Но там... - Он хотел сказать, что там Тимандра, но вовремя осёкся и спросил: - Удобно ли это делать во время пира? Может быть, лучше потом, утром, когда гости станут расходиться?
- Удобно, - настоял Критобул. - К тому же ты не знаешь, когда Алкивиад вздумает уйти.
- Хорошо, - согласился со вздохом Платон. - Я задумал это дело, мне и страдать.
Он собрал всю свою решимость и направился к ложу Алкивиада, обходя Критона, Агафона и Антисфена. Критон задержал на мгновение Платона и сказал:
- Говори так, чтобы не слышал Сократ.
Прежде чем Платон успел заговорить с Алкивиадом, Тимандра ослепила его радостной улыбкой, подвинулась на ложе и, похлопывая по освободившемуся месту ладонью, предложила сесть рядом. О боги, что это был за голос, слаще, чем у сирен!
У Платона, этого гиганта, с коим не могли справиться на Истмийских состязаниях многие известные борцы, задрожали ноги, и весь он затрясся, как в лихорадке, лишившись, казалось, последних сил.