Дни поста, омовений и молитв они провели вместе. Вместе выслушивали ежедневные наставления жрецов и жриц у храма Деметры, у парадных ворот на акрополе и у священного источника близ Больших пропилей. И по-прежнему вместе спали в саду под сенью орехового дерева, но прежних бесед всё же не вели. Однако на шестой день под вечер около их пристанища в саду появились неожиданно Алкивиад и Перикл-младший, оба в военных доспехах, в шлемах, шумные и весёлые. За ними следовала свита из юных оруженосцев - эфебов и рабов. Рабы тащили в руках и на спинах корзины с кувшинами, кулями, фруктами и овощами. В кувшинах - вино, в кулях - хлеб, сыр, мясо, рыба. Когда всё это было разложено и расставлено на скатертях под деревом, стало ясно, что посту и воздержанию чающих посвящения пришёл конец. Платон сказал:
- Я к этому не прикоснусь: посвящение бывает один раз, и у меня хватит сил, чтобы потерпеть ещё один день.
- Когда-нибудь ты об этом пожалеешь, - заметил ему Алкивиад. - Однажды ты захочешь попировать с друзьями, но не будет ни вина, ни друзей. Каждый день жизни следует заполнять всем, что посылают нам боги.
- Но надо ещё разобраться, что посылают боги, а что люди, - возразил ему Критобул и присоединился к Платону.
Зато Аполлодор от яств отказываться не стал. Не отвергли щедрых угощений и другие спутники Алкивиада и Перикла, а также те, кто присоединился позже, покинув свои уединённые пристанища в саду. Праздник был устроен не без причины. Народное собрание Афин избрало Перикла-младшего стратегом. Алкивиад был облачен в военные доспехи по роду службы - он продолжал нести охрану Священной дороги и Элевсина. Перикл же надел их по случаю своего избрания. Позже все узнали, что на нём были доспехи отца: Перикл-младший показывал всем бронзовый отцовский шлем с зазубринами, оставленными на нём вражескими мечами. Перикл-младший приехал праздновать к Алкивиаду, потому что тот был не только его двоюродным братом, но и во многом поспособствовал избранию Перикла-младшего афинским стратегом.
- Я уже был осуждён за всё, за что только можно судить человека, - хвастаясь, сказал Алкивиад, - за неуважение к богам, за разрушение герм, за кощунственные мистерии, за измену отечеству... - Тут он вдруг сделал паузу, задумался, потом махнул рукой, как бы отгоняя от себя какое-то наваждение, и добавил: - Но боги меня берегли. Стало быть, заключил я, боги благословляют радости человека, которых у него не так много, и видят, что правда, а что навет. Слава богам Олимпа! - поднял он над головой чашу с вином.
- Этот пир послан нам как искушение, - тихо сказал Платону Критобул. - Хорошо ещё, что испытание не слишком сурово. Боги, например, могли бы ночью положить к тебе в постель красивую женщину...
- Да, ты прав, - согласился Платон и тут снова вспомнил о прекрасной Тимандре.
Ели они очень умеренно: оливки, смоквы, сыр, вино не пили, а лишь макали в него хлеб. Мясом бараньим не объедались, не притрагивались к чесноку и луку, чей запах, по утверждению жрецов-наставников, может отвратить от человека нежное божество, несущее образ откровения.
Заспорили о том, надо ли быть скорбным в дни посвящения? Что приносят священные откровения людям - печаль или веселье? Большинство сошлись на том, что это всё-таки радостное событие, поскольку открывает перед людьми врата вечной жизни. Аполлодор же, которого Платон недолюбливал, но не мог отказать ему в прозорливости и уме, сказал, что во всяком знании - скорбь, поскольку оно отнимает у человека беспечную свободу, требуя сообразных полученному знанию мыслей, слов и поступков.
- Для глупого, - заявил он, - открыты все двери, а для умного - только одна, дверь истины. Правда, это самая лучшая дверь, но за нею нет ни свободы, ни веселья, а есть только... - Аполлодор замолчал и отпил несколько глотков вина из своей кружки.
- Говори же, что там, - нетерпеливо потребовал от него Перикл-младший.
- Где? - Аполлодор притворился, будто забыл, о чём говорил только что.
- За дверью, - напомнил ему Перикл-младший.
- За какой дверью?
- Говори! - закричал Перикл-младший, свирепея. - Не прикидывайся, будто ты не помнишь, о чём говорил! Убью!
- Ладно, - вздохнул Аполлодор. - Я действительно не хотел говорить, что там... Первое, что мы обнаруживаем, за этой дверью - смерть. Первая истина есть смерть, неизбежность конца. И сквозь эту истину человеку приходится смотреть на жизнь. Ей мы обязаны тому, что стали людьми.
- Тьфу! - совсем разозлился Перикл-младший. - Знал бы, о чём ты скажешь, не стал бы допытываться. Глупость всё это, а не истина. Смерти нет! - выкрикнул он. - Выпьем за то, что её нет! И через эту истину будем смотреть на жизнь!
Смерти нет? Смерть, как и рождение, не начало и не конец: это всё равно как если бы человек вышел из дому, а потом вернулся обратно и назвал при этом уход из дому рождением, а возвращение - смертью. Ушёл и пришёл к своему вечному жилищу...
- Эскато бабелои! Эскато бабелои! - кричал герольд, предваряя торжественный проход мистов при свете факелов через калитку в ограде, ведущую во внешний портик телестериона, - Непосвящённые изыдите! Эскато бабелои!
Этот его призыв относился к тем, кто не принял первое посвящение в Агрее, на малых мистериях, и не получил в храме Коры чёрный плащ. Когда же все мисты вошли в портик, герольд предупредил, что всякого, кто осмелится войти в пределы храма Деметры с осквернённой неверием и дурными поступками душой, ждёт смерть. Не та кончина, за порогом которой - вечная жизнь, а та, что зовётся падением в Тартар. Тот же, кто чист, пройдёт невредимым через царство Аида, через мрак к свету.
Следующий обряд многих развеселил. Мистам раздали шкуры оленей, в которые надо было облачиться. Возникшая кутерьма походила на игру детей, примеряющих чужую одежду, но невольное веселье старательно скрывалось под суровым взглядом герольда. Ведь оленьи шкуры - не карнавальный костюм и не обычная одежда вроде гиматия или хитона, а знак грубой и смердящей плоти, в которую погружена в своём земном странствии человеческая душа. Как только с облачением было покончено, герольд приказал погасить факелы и следовать за ним в тёмный лабиринт под телестерион.
Шли медленно, держась друг за друга, в полной тишине, касаясь время от времени плечами холодных каменных стен и осторожно ступая босыми ногами. Иные постанывали от страха подземной тьмы, другие шептались, окликая друг друга. Были, конечно, и те, кто хихикал, не боясь гнева богов. Но вскоре и тихие стоны, и шёпот, и сдержанный смех были заглушены громкими и грозными голосами, доносящимися из гулкой тьмы подземелья. Вдруг сверкнула ослепительная молния и зарокотал гром. Непроглядная тьма ещё более сгустилась, будто все погрузились в чёрную морскую пучину. И подобно тому, как ночью на поверхности моря возникает таинственное свечение, из мрака стали всплывать странные, пугающие образы чудовищ - драконы, химеры, сфинксы, гигантские злобные привидения, терзающие свои окровавленные жертвы. Впрочем, их не удавалось разглядеть как следует. Они загорались как вспышки и гасли, едва возникнув, чтобы тут же уступить место новым видениям. Рычанье, стоны и голоса... Трудно было представить, как удалось устроить подобное представление, если только происходящее не было реальностью.
Позже, когда Платон станет обсуждать увиденное в подземном лабиринте телестериона с Критобулом и убедится, что их видения были разными, он придёт к мысли, что диковинные картины возникали не из тьмы лабиринта, а из глубин их терзаемых душ. Ещё более убеждали в этом другие испытания, которым подверглись мисты в глухом склепе. Там их встречал жрец в черно-красной полосатой одежде. Он стоял рядом с медным треножником, на жертвенной чаше которого плясали язычки зелёного и жёлтого пламени. Каждому входящему жрец давал щепотку какого-то зелья и приказывал бросить её на жертвенник. Пламя на мгновение вспыхивало сильней и тут же пропадало в облаке светящегося дыма, который быстро расползался по всему склепу, дурманя своим запахом.
- Ищи выход! - приказывал жрец.
И мист, плутая в дыму, пытался найти дверь, чтобы выбраться из склепа. Увы, это удавалось не сразу: и голова кружилась, и ноги плохо слушались, и чарующие видения звали не в ту сторону, куда следовало идти. Одним чудились нимфы со страстно протянутыми, зовущими руками, другим - лица прекрасных юношей, как, например, Критобулу, о чём он потом рассказал Платону. Но как только мист устремлялся, не владея собой, к милому образу, он тотчас превращался в нечто отталкивающее и пугающее - летучую мышь, собачью морду, зубастую пасть дракона.
- Проходите! Проходите! - между тем продолжал командовать жрец. - К выходу! К выходу!