Всего за 199.9 руб. Купить полную версию
При императорском дворе в Киото полагали, что для выдвижения Ёсинобу нет ничего лучше, чем оказывать постоянное давление на сёгунское правительство. Эта точка зрения окончательно восторжествовала в первый день шестого лунного месяца второго года Бункю (27 июня 1862 года), когда из Киото в Эдо в качестве императорского посланника выехал один из старейших аристократов, ярый сторонник "изгнания варваров" Охара Сигэтоми. Одновременно в Эдо вошел Симадзу Хисамицу из клана Сацума в сопровождении многочисленных самураев, которые тянули за собой установленные на лафетах пушки: молчаливая демонстрация военной силы была призвана подкрепить предложения императорского посланника Охара. Суть последних была проста: провести кадровую реформу бакуфу и приступить к решительному изгнанию варваров, для чего назначить Хитоцубаси Ёсинобу опекуном малолетнего сёгуна, а Мацудайра Сюнгаку – старейшиной тайро в сёгунском правительстве.
Для чиновников бакуфу не было большего зла, чем попытки императорского двора вмешиваться в дела сёгуната. К тому же двор использовал для оказания давления клан Сацума, который для Токугава навсегда остался "сторонним". Для правительства пойти на поводу подобных требований означало собственными руками пошатнуть свой авторитет, а до каких глубин он будет потом падать – бог весть.
Сёгунская власть забилась в судорогах. И проблема была не только в характере требований, но и в личности человека по имени Хитоцубаси Ёсинобу: для чиновников правительства и женщин из окружения сёгуна он был прежде всего сыном омерзительного Рэцуко Нариаки из Мито. Правда, Нариаки заболел и умер вскоре после убийства Ии Наосукэ, но Ёсинобу все равно навсегда останется его сыном, и никому не известно, какие злые умыслы он вынашивает в отношении дома Токугава. К тому же, как говорят, юноша одарен недюжинными талантами – а это вдвойне опасно!
"Если Хитоцубаси станет сёгунским опекуном, то бакуфу ждет скорый конец!" – всполошились все обитатели сёгунского замка, от высокопоставленных чиновников правительства до молодых самураев, от мастеров чайной церемонии до простых служанок. Говорили, что если Хитоцубаси станет опекуном, то своим красноречием, напором и хитростью он быстро подчинит себе всех – и малолетнего сёгуна, и советников правительства. К тому же Ёсинобу поддержат главы Сацума, Тоса и других "сторонних" кланов, а это, несомненно, вызовет негодование наследственных даймё – потомственных вассалов дома Токугава, которые, со своей стороны, выступят в поддержку сёгуна. А тогда начнется междоусобная смута, воспользовавшись которой, Ёсинобу наверняка объявит себя верховным правителем.
Естественно, приезд императорского посланника и продвижение на восток войск Симадзу Хисамицу тоже воспринимались как проявление козней Ёсинобу.
Тем не менее, бакуфу, в конце концов, подчинилось императорскому указу. Узнав об этом, Ёсинобу сказал своим подчиненным:
– Все, это начало падения бакуфу! Отныне каждый раз "сторонние" даймё будут прикрываться императорскими указами и, опираясь на военную силу, требовать их выполнения, а бакуфу и впредь вынуждено будет подчиняться! Короче говоря, правительство больше не сможет править должным образом! – вздохнул он.
Доставленный гонцом Ёсинобу указ бакуфу о назначении гласил:
Господину Токугава Гёбукё
Августейшими тщанием и рачением
Вы назначаетесь
сёгунским попечителем
Под "августейшими тщанием и рачением" имелось в виду повеление императора. Эти слова упоминались в указе бакуфу впервые за всю историю сёгуната; в прежние времена такого и представить себе было нельзя! Их вставили в документ специально для того, чтобы показать, что назначение состоялось вовсе не "рачением верховного правителя", то есть вопреки мнению сёгуна, и продемонстрировать недовольство кабинета таким решением. Слова об "августейших заботах" присутствовали также и в другом указе, которым Мацудайра Сюнгаку назначался Председателем Административного совета.
В отличие от должности опекуна сёгуна, пост главы Административного совета был новым. Занимавший его человек становился над всеми министрами бакуфу и фактически руководил всей политикой правительства. По существу это был пост премьер-министра, или, по-старому, тайро.
Ёсинобу согласился со своим назначением. Сюнгаку же поначалу отказался. Вассалы Сюнгаку также были против, считая, что такое назначение наносит оскорбление их самурайскому дому. Дело в том, что со времен основателя династии Токугава Иэясу административными делами дома Токугава ведал один из наследственных даймё. Если бы речь шла о купеческом доме, то его можно было бы назвать приказчиком. Но Мацудайра, глава клана Фукуи в провинции Этидзэн с жалованьем 320 тысяч коку, сейчас занимал должность начальника канцелярии всего дома Токугава и был не чета даймё-"приказчикам" вроде всяких там Ии, Хонда или Сакаи! Для Мацудайра занять должность Председателя Административного совета было все равно, что для управляющего купеческим домом стать простым приказчиком. Впрочем, хотя Сюнгаку несколько раз и отказывался от этой должности, его все же удалось переубедить, и, в конце концов, он с назначением согласился…
Опекун сёгуна
Хитоцубаси Гёбукё Ёсинобу
Глава Административного совета,
Правитель провинции Этидзэн
Мацудайра Сюнгаку –
B самом перечислении этих должностей было что-то такое, что радовало всю страну. Многие верили: пока эти люди твердо держат в руках штурвал управления государством, есть надежда, что Япония, которая сейчас подвергается невиданному давлению варваров, все же сумеет избежать гибельной судьбы!
Когда эта новость дошла до находившегося тогда в Киото Окубо Итидзо (Тосимити), то даже этот хладнокровный и рассудительный человек настолько потерял чувство меры, что на радостях стал общаться с окружающими высоким штилем: "Уж не во сне ли мне явилось такое счастье?"
Конечно, бурно радовался не один Итидзо; эта новость равным образом взволновала множество заинтересованных лиц по всей стране.
Ёсинобу прибыл в сёгунский замок для того, чтобы в его главном парадном зале получить аудиенцию у сёгуна Иэмоти. Сохраняя в высшей степени официальный тон, он произнес формальные слова благодарности правителю. Выслушавший их Иэмоти также не выказал особой приязни и лишь формально ответил гостю согласно правилам протокола сёгунского дома.
Сёгуну шел восемнадцатый год. Это был элегантный на вид, может быть, слегка флегматичный юноша. Все недоумевали, почему он так сильно, до раболепия, преклонялся перед императорским двором в Киото. Ведь когда в свое время Иэясу стал властелином Японии (причем стал исключительно благодаря собственным усилиям), то первое, что он сделал – это оказал сильнейшее давление на императорский двор, резко ограничил его активность и фактически приказал императору и его приближенным "предаваться лишь наукам и поэзии". Позднее Араи Хакусэки теоретически обосновал идею гегемонии сёгунского дома над всей Японией. Что касается императора, то Хакусэки с юридической точки зрения истолковывал его как местного деятеля, чья священная власть распространялась только на столицу Киото и ее окрестности – провинцию Ямасиро.
Правда, к тому времени, когда в Японию пришел Перри, в стране распространилась и другая точка зрения, основанная на принципе "Почитание – императору, изгнание – варварам". Стали популярны положения, восходившие к работам философов школы Мито, согласно которым "суверенная власть сёгуна вверена ему императором". Особенно рьяно такую точку зрения поддерживали самураи "сторонних" кланов Западной Японии; восточные кланы были к этим теориям гораздо менее восприимчивы.
Иэмоти в этом смысле стремился следовать веяниям новой, современной ему эпохи – скорее всего просто потому, что он был еще юн и неопытен… А, может быть, он просто по природе своей был юношей послушным…
У сёгуна была одна исключительно ценная черта – он ровно относился ко всем окружавшим его людям. И члены правительства, и женщины из внутренних покоев сёгуна считали, что характер у него – просто золото и что никогда у них не было еще господина, которому так легко и приятно служить. Лишь к одному человеку Иэмоти относился предвзято: к Хитоцубаси Ёсинобу. Более того, он его почти ненавидел. Окружающие день и ночь нашептывали ему, что с Хитоцубаси нельзя терять бдительности даже во сне, и, естественно, Иэмоти тоже стал считать, что Ёсинобу – чуть ли не царь демонов в человеческом облике. Впрочем, в отличии от своего слабоумного предшественника, сёгуну удавалось прятать свои чувства под маской формальной вежливости.