Всего за 169 руб. Купить полную версию
- За виноградником у ручья разложили костер.
- Как это ты удрал?
- Они пьют вино и ничего не соображают.
Среди разбойников произошло движение.
- Если ты нас обманул, - сказал главарь в козлиной безрукавке и пожевал толстыми губами, - если там ждет засада, мы тебя просто прирежем. А если не врешь, я подумаю, что с тобой делать, красильщик.
Вожак рассмеялся, он был весельчак. После выяснилось, что он - известный разбойник.
Анаэля связали и бросили в сторонке на какую-то шкуру. Там, в относительном одиночестве и в полумраке, он наконец пораскинул мозгами. Несколько разбойников ушли из подвала с оружием. Если они и не найдут рыцарей, то хоть увидят остывающее кострище. А что будет дальше?..
Размышления Анаэля были недолги. Вернувшиеся разбойники кричали, перебивая друг друга, по-арабски, по-арамейски и на испорченной латыни о том, что нашли становище рыцарей и прирезали их во сне. Это дело тут же отпраздновали винопитием, плясками и восторженным воем.
Анаэля не трогали, и он уснул как убитый.
Утром его разбудил Весельчак Анри. Приложив толстый палец к губам, сделал знак следовать за ним. Округа была залита белым туманом. Восток набух светом восходившего солнца. На западе воздымалась гора Гелауй.
- Там, - сказал Анри, указывая на север, - твой родной город. Мы скоро пойдем туда.
- Зачем? - спросил Анаэль.
Весельчак усмехнулся.
- Узнаешь. Ты нужен мне, понял?
- Готов служить, если сумею.
- Еще бы. Меня зовут Весельчак Анри. Слыхал обо мне?..
Анаэль пожал плечами.
- Ну так учти, красильщик. Комтуры всех городов побережья, от Тира до Аскалона, мечтают меня поймать и объявили награду за мою голову. Я их осчастливил: ушел от них сюда. Пусть копят денежки до моего возвращения. Ты - здешний, и очень мне кстати.
- Я покажу, что знаю, - сказал Анаэль, - не только Бефсан, но и Анахараф, и Безен. Я знаю тайные калитки в крепостных стенах, знаю, где испражняются стражники…
Весельчак Анри кивал, а услышав об отхожих местах стражников, усмехнулся. Ему понравилась тирада пленника.
- Как тебя звать? - спросил он.
- Анаэль.
- Ты иудей? Перс?.. Может быть, армянин?.. Сириец?
- Мне известно, что мать была дейлемитка, а отец - с севера, из Халеба. Но я - христианин. Меня окрестил латинский священник.
Весельчак Анри достал из кармана кожаных штанов перстень с тамплиерской печаткой.
- Ты знаешь, что это?
- Я видел такой у одного из рыцарей, которые захватили меня.
- Я спрашиваю, знаешь ли ты, что это такое?
- Нет, - Анаэль решительно отклонился.
Анри спрятал перстень.
- Так вот, сын дейлемитки, я рад, что ты попал в мои лапы около своего дома и знаешь все потайные калитки. Но важнее другое: поблизости твой отец и… кто еще?
- Две сестры, - тихо ответил Анаэль, - мать умерла.
- Это значит, что ты нас не выдашь. Пока они живы.
Глава XIII. Сестры
Единокровные сестры Сибилла и Изабелла, дочери иерусалимского короля, не походили одна на другую. Старшая на полтора года Сибилла ничем не блистала и выглядела бесцветной. Изабелла - не то. Она была энергична, неукротима, порой казалась даже свирепой, притом - государственного ума.
Изабелла склонна была помыкать старшей сестрицей, при случае тормошила ее и норовила втянуть в авантюры. Сибилла пряталась от нее, вздыхала, молилась и иногда лила слезы.
Когда расстались, Изабелла с небольшим, но пышным двором отбыла в Яффу, Сибилла же поселилась в полумонастырском заведении под Иерусалимом по дороге к Вифлеему. Чинный порядок этого заведения соответствовал ее нраву. Она подолгу сидела в саду с жасмином и розами, не пропускала церковные службы, а появление нового духовника ее обрадовало. Обходительный и говорливый иоаннит отец Савари поддержал увлечение Сибиллы книгами отцов церкви. Он живо и целомудренно их комментировал. И не пытался использовать свое влияние на нее. Она с детства знала, что ей, возможно, придется царствовать как старшей дочери короля. И сторонилась людей, заискивающих перед ней с очевидным прицелом на будущие выгоды и блага. Политика ее не интересовала. Ее привлекала роль мученицы за веру, например, святой Агнессы. Она развивала эту тему в беседах с отцом Савари о женах-мирроносицах и о ранах Христовых, разрывавших сердца Марфы и Марии. Он давал ей выплакаться, молился вместе с нею. Он никуда не спешил, не настаивал ни на чем и готов был ей растолковывать любое слово Святого Писания в сто первый раз.
Поскольку Сибилла не знала, куда ее ведут, она считала, что ее беседы с отцом Савари - всего лишь богоугодное времяпрепровождение. И вот однажды августовским утром говорливый иоаннит мог поздравить себя с тем, что основная часть пути - от оплакивания ран Христовых до признания прав ордена госпитальеров на ведущее положение в Святой земле принцессой проделана. Она согласилась посетить госпиталь Святого Иоанна в Иерусалиме, этот монумент моральной мощи ордена, самую знаменитую и, может быть, самую большую больницу в мире.
- Она потрясена увиденным, - сказал отец Савари графу д’Амьену.
Достигнув решающего влияния на короля, великий провизор не без основания считал, что сегодняшний день ордена госпитальеров в некоторой степени обеспечен и надлежит беспокоиться о дне завтрашнем.
- За один этот день она пролила слез больше, чем за все время нашего общения, - самодовольно сказал отец Савари.
- Слезы - самая мелкая монета в кассе женской души, Савари.
- Только не у такой, как принцесса Сибилла, мессир. Не представляю себе соблазна, который собьет ее с пути истинного.
- Ну-ну, - сказал д’Амьен.
- К тому же я рядом с ней пять дней в неделю.
- Ваш дар известен, - кивнул великий провизор, - но дела, в которые замешана женщина, оценивать лучше по результатам.
Проповедник не стал спорить и почтительно облобызал руку великого провизора.
Ни один, ни другой не знали, что по возвращении в свою келью принцесса Сибилла нашла у себя на подушке некое письмо.
Совсем по-другому жила Изабелла в Яффе.
Она устроилась по-королевски. Каждое утро к ее выходу являлись десятки рыцарей, последовавших за нею из столицы. В Иерусалиме Бодуэн IV как-то сразу всем опостылел своими болезнями, затворничеством и скупостью. За последние четыре года он всего несколько раз появлялся перед подданными и со своими детьми виделся мельком. Его поведение порождало разные слухи. Но всем наскучило обсуждать, лихорадило короля накануне или у него желудок расстроен.
Дворяне, особенно молодые и бесшабашные, в Яффе при молодой принцессе жили довольно весело. Но обитатели Яффы не радовались. Сотня рыцарей с оруженосцами, слугами, лошадьми, как саранча на пшеничное поле, обрушилась на этот город. Вольные художники и мелкие авантюристы собрались в Яффу со всего побережья, от Газы до Аккры.
Сэкономив на Сибилле, Бодуэн выделил Изабелле приличное содержание, но только сама принцесса и ее мажордом, фантастически ей преданный эльзасец Данже, знали, до какой степени ей не хватает средств на увеселения.
Рано поутру, когда развеселая братия укладывалась спать, в городе и во дворце поселялась тишина.
Изабелла просматривала бумаги.
- Это что такое, Данже? Опять?! Тысяча двести бизантов?
- Да, Ваше высочество, - покашливая, отвечал сухой, как жердь, мажордом. - С учетом пени и налога.
- И каков же налог?
- Две пятых, Ваше высочество. В месяц.
- Почему же две пятых? Они сошли с ума!
- Они говорят, что брать с вас меньше они стесняются, боятся обидеть, Ваше высочество.
Изабелла встала из-за антиохийского столика, заваленного бумагами, и швырнула бумагу в камин.
- Что еще?
- Портовый пристав жалуется, что барон де Овернье зарубил на пристани лошадь кипрского купца.
- Чем ему не понравилась лошадь?
- Думаю, Ваше высочество, барон не попал по всаднику.
Изабелла усмехнулась, обнажив ровные зубы.
- Велите де Овернье заплатить за лошадь.
- Смею заметить, Ваше высочество, такие представления принято отвергать.
- Если бы барон зарубил купца, а тот случайно находился бы при оружии, в этом можно было бы разглядеть что-то рыцарское. Лошадь же - имущество. Достойно ли де Овернье покушаться на имущество какого-то купца? Простив барону, мы тем самым признаем, что он ведет себя неблагородно, не по-рыцарски.
Мажордом соображал в чем дело и соглашался.
- Вот именно. Я не желаю огорчать де Овернье и разрешаю ему заплатить за лошадь.
- Понятно, - кивнул Данже, - этот купец ошалеет от неожиданной милости.
- И впредь я повелеваю такие дела решать таким образом. И растолкуй всем, кто способен что-то понимать, смысл моего решения. Что касается Кипра…
Эльзасец не дал госпоже договорить:
- Кипр молчит.
- Это, наконец, странно. Гюи Лузиньян не показался мне молчуном.
Мажордом собрал пергаменты и направился к выходу. Остановился.
- Насколько я понял, у иудеев мы больше не одалживаемся. Две пятых!.. Тамплиеры дают деньги под десятую долю, и неограниченно…
Изабелла бросила взгляд на камин.
- Нет, Данже, ты не прав. Занимать придется у иудеев, даже если они потребуют больше двух пятых.
Лицо мажордома превратилось в вопросительный знак.
- Иудеям можно не отдавать, а тамплиерам - придется в любом случае.
В бело-красную залу дворца Великого магистра Рено Шатильонский вошел в ярости. В помещении находилось два человека - сам граф де Торрож и брат Гийом.