А что делать свое, думала Рогнеда. Что я делала? Что я сделала как княгиня? Рожала детей - вот все мое дело. Потом пыталась убить мужа. За это потеряла детей. А к иным делам Владимир не допускал. Еще - страдала. Страдание - не дело, в счет не идет. Страдание - не княжеское дело. Людям нужна княгиня, а не страдалица. Каждый сам терпит свои страдания. Княгине не пристало плакать о своих бедах или радоваться своей малой вольности. Племя, земля, разрушенный Полоцк - вот забота для княгини; она - советчица князю, а если князя нет - правит сама. Как бабка ее княгиня Предслава. Как бабка Владимира княгиня Ольга. Она, Рогнеда, должна править кривичами, она обязана прийти на отцовское место. Больше некому. Она вернется в Полоцк по праву дочери Рогволода, сгонит киевского тиуна, возродит город, соберет дружину, выберет в жены Изяславу литовскую или ятвяжскую княжну. Семь лет - малый срок, ничто Владимиру не забылось. Помнят и о ней. Она пыталась убить князя, ей зачтется, ей поверят. Но как уйти? Хотя бы одна неудача пришла к Владимиру и сковала ему руки. Почему никто не свяжет его тяжелой войной?
Почему греки смирились с потерями в Таврии? Почему никто не победит его в поле? Почему все покоряются ему? О чем думают, что делают все его соседи? Где сам Владимир? Куда теперь поведет он своего коня?.. И вот тут, когда потребовалось точно знать, что творится в Киеве и на всех киевских рубежах, оценила Рогнеда, в какую сослана она глушь: за всю зиму никто не выезжал из Заславля и никто знающий сюда не доехал. Только поближе к весне пробился в город гонец с княжеским приказом отправить в Киев по вешней воде положенную от Заславля сотню. Немного ведал и мог ведать этот молодой гонец, принятый Рогнедой от имени княжича Изяслава. Угостив вином, слушала Рогнеда его пересказы киевской жизни и ничего утешительного не слышала. У византийцев кто-то восстал против василиска, там жестокая резня, императору Василию сейчас худо, он не только воевать против Киева не в силе - ему самому помощь нужна, ездят от него к Владимиру на поклон посольства. В самом Киеве прежние пиры и полное довольство князем. Если и будет летом поход, то на печенегов, а может, и в любую другую сторону - это всегда тайна…
Вот и умчи в Полоцк в такой час, думала Рогнеда по отъезде гонца. Нет, не удержится сейчас Полоцк своею силой, сомнет его Владимир вновь в один день. Придут полки и задушат, как волк подранка. Что же делать? Положим, рассуждала Рогнеда, отъеду я из Заславля, в четыре-пять дней доскачу до Полоцка. Положим, полочане примут меня. А далее что? Собираться в полк и опять идти на смертное поле? Нет, пустое дело, уже отцом испробовано; ничего кроме нового разорения не будет. Надо вот как, открывалось ей: надо пригласить летов на их условиях, призвать литву, войти в союз с ятвягами, которых бьет и теснит Владимир; если потребуется, надо отдать Полоцк дядьке, князю Туру, чтобы соединил Туров с Полоцком, только что-то затих он в своем Турове, думает отсидеться тишком… Никто не отсидится за чужими спинами, задавит и его Владимир, должен понимать это князь Тур. А при удаче, коли пойдут на такой уговор с полочанами литва, ятвяги, дреговичи, немедленно занять волоки от Двины к Днепру, а затем вернуть их Владимиру на условии мира. И тогда Полоцк получит несколько спокойных лет поднимется в прежний рост и в прежней силе… И виделся ей на двинских берегах новый город - с дубовыми городнями на высоком валу, с огромным посадом, со стеной, окружающей посад, воины в кольчугах и шлемах плотно перекрывали пути, ряды конного войска грозно выходили из города. Или опять обманывает меня коварная Мара, пугалась Рогнеда, развеивала свои красочные виденья и видела себя одинокой в избе на тесном замчище бессильного городка, окруженного кольцом замерзших болот, непрохожих лесов, по которым густо рыскали волчьи стаи.
Глава девятая
В одно утро, проснувшись с холодным умом, иными глазами оглядела Рогнеда сына: что в нем от нее, что от Владимира? Статью Изяслав удавался в отца; лучше, конечно, коли б вышел он в дела, но уж тут не исправить; зато душу, сердце, память он должен взять у нее, боль деда и бабки должны жить у него в сердце, их последний крик будет горячить кровь этого мальчика. Она вернет его в Полоцк, княжеской ногой наступит он на то место, где зачинал его, как холопа, Владимир, она вырвет его из этого глухого угла, из этой болотной деревни, зимой застилаемой снегом, а летом закрытой от всего света тучами голодного комарья… И Рогнеда решила учить сына: никто кроме нее не пробудит в нем княжеский ум, гордость, силу желания. Может, Владимир и понимал, на что обрекает Изяслава; может, он мстил ей, ссылая вместе с заступником в дебри дреговичских болот - кем вырастет здесь Изяслав, не видя княжеской жизни, не слыша княжеского слова, не умея отличить кмета от боярина, льстеца от друга, не зная, как держат власть. Она стала относиться к сыну с почтительностью и суровостью наставника, прозревшего в княжиче великий удел. Все ее разговоры с сыном обрели направленность поучения. Вечером, когда Изяслав укладывался спать, тихо звучал над ним материнский голос, врезая в детскую память образы деда и бабки, их жизни, отношений, надежд и неудач. Этот городок, говорила она, малая часть твоего княжества, ты - кривичский князь, ты вырастешь и вернешься в Полоцк, кто бы в нем ни сидел. Так тебе завещано. Мы погибли, говорила она сыну, когда задремали, успокоенные малой радостью. Договор, некие слова показались сделанным делом. Но дело сделано, если оно осуществлено, и можно приняться за новое дело. Вот тогда князь может порадоваться. Княжья радость не должна походить на хмель; князь видит на годы вперед, жизнь мала для него, он торопится все исполнить, ему не дается времени на лень, отдых князя наступает со смертью… Князю радостно, а он видит вдали неведомую опасность - и прозревает, как ее победить. И побеждают, сын, говорила Рогнеда, только силой. У князя эта сила в душе, потому что его должны слушаться тысячи. Но и в руке тоже, потому что он - выше всех, он ведет в бой дружину, по нему равняют свою отвагу воинские ряды.
По ее просьбе Рудый стал приучать Изяслава к оружию. Детская рука быстро уставала отмахиваться тяжеленьким мечом, но нравилась Изяславу эта мужское занятие; не пугались его глаза, когда резал перед ними воздух мелькающий меч Рудого. Теперь он не расставался со своим мечом; как-то остепенил его пояс с оружием, даже в походке прибавилось уверенности и тверже стал взгляд. "Что, Рудый, - спрашивала Рогнеда, гордясь сыновней смелостью, - будет из него воин?" - "Похоже, будет, - отвечал стражник, сплевывая от сглаза. - Глаз злой!" Да, еще восемь, девять лет, думала Рогнеда, и выйдет из Изяслава настоящий князь. Но девять лет! Прожить надо эти девять лет. Иные девять лет значат побольше длинного века. Тому назад девять лет они с Рутой в девочках бегали, вперед одно счастье им мнилось; никто бы не угадал, какие суждено им испытать пытки. И судьбу Изяслава наперед за девять лет не разглядишь; прав волхв: нашу судьбу чужая воля испытывает. Что за девять лет с разными людьми совершится? Может, этого и боги не знают. Может, Добрыню ловкий печенег зарежет в поле; может, Владимира отыщет стрела; может, греки пойдут войной на Киев, может… Может, ничего не изменится. Кто знает? Жить надо, ждать; так надо жить, словно Изяславу завтра на княжеское место садиться. И так подействовало принятое ею отношение к сыну, что все ему подчинились; уже и тиун кланялся княжичу, входя в избу. Делал тиун, что надлежало, - городом владел Изяслав, он был здесь князем, но ведь в первые месяцы не гнулась у тиуна спина, теперь же дошло: хоть они и ссыльные, дитенок этот с матерью, но все же князь растет. Через девять лет полк будет водить в битву, сможет и припомнить невежество. Через девять лет он Полоцк силой возьмет, и поглядим тогда, князь Владимир, удастся ли тебе и твоим варягам повторить полоцкий разгром…
Изяслав растет - она старится. Коли все девять лет здесь пробыть, примеривала Рогнеда, старою вступит она в Полоцк, никто не узнает ее, ненужною станет она за эти годы, разве одни внуки потянутся к ней за лаской. Вот в одинокости и пройдет жизнь…
Уложив Изяслава, рассказав ему поучительную быль, Рогнеда гасила свечу и потерянно ощущала в темноте свое тело, тоскливую тишину на свете, где никто о ней не думал и не грустил. Печаль подавляла ее, и усталая, изнуренная одиночеством, она погружалась в скучный, бесцветный сон. Но в какой-то глухой таинственный час ей снился любимый. Он появлялся в темноте, внешность его совершенно не различалась, имени его она не знала, и он не называл себя. Как-то внезапно он оказывался рядом, она чувствовала силу его желания; подчиняли ее крепкие, налитые страстью губы, рассудок и память теряла она в его объятиях, уже одно легкое его прикосновенье обжигало ее; вся жизнь, прошлое, Полоцк, дети, Изяслав - все тускнело перед его любовью, все забывалось, уходило, пропадало, и тело изнывало от жажды его любви. Она просыпалась; кровяные горячие токи еще ударяли в лоно и сердце, но попусту, обманно - одна лежала она в темной избе… Да, князь был ей нужен, муж, советник в делах, защитник. Но где взять - не было и не могло найтись такого князя в глухом Заславле, все здесь были ей неравны…