Глава восьмая
Мал Изяславль, да свой, и Рогнеда быстро привыкла к простой жизни сыновнего удела. Однообразно тянулись здесь дни, но с полоцкого времени не испытывала Рогнеда такого спокойствия на душе, как в тесном заславском доме. Даже утренний крик петухов, в Киеве возвещавший новый день тоски и мучения, здесь доставлял веселую бодрость. Обняв спящего Изяслава, она слушала долгую петушиную перекличку, отмечая удачливых и неумелых певцов. И в их племени были свои удальцы, свои голосистые князья с правом на первый крик, и разная мелочь, навроде Бедевея, повторявшая песню скучными голосами, были и вовсе изгои, которые заявляли о себе, когда все прочие, выкричавшись, затихали. Это подобие человеческим отношениям забавляло Рогнеду. Когда разрезало немоту ночи первое кукареканье, она говорила себе: "Вот князь Владимир запел!" Второй крикун назывался у нее Добрынею, а уж весь хор был "боярством", "дружиною", "кметами", "гридями". "Боярство загорланило!" - говорила Рогнеда и поднималась. Себя она относила к замолкшим людям. Чего кричать, если все сказано. Как-то она спросила у стражника Рудого, есть ли в городе петухи, которые совсем не поют. Рудый удивился странности вопроса и пообещал узнать. Узнал - есть немой кур в Заславле, перестал же петь после драки с соседским петухом. Рогнеда попросила показать ей молчаливую редкость. Догадлив оказался Рудый: когда пришли на нужный двор, хозяйка уже знала о возможном приходе княгини, и огненной масти петух стоял готовый для осмотра на короткой привязи. "Вот он, княгинюшка, - только не кричит, хоть ты его зарежь!" - "Пусть живет, - улыбнулась Рогнеда и добавила, к удивлению бабы: - Может, он прав!"
С того похода безымянный в жителях город стал открываться, появились знакомые лица, с которыми повелись мелкие дела. Притерлось помалу начальное любопытство, острое внимание в глазах, встретившее Рогнеду по приезде. Да и как могло не дивиться считанное жительство свислочского поселенья: часто ли доводилось им видеть князя Владимира, его жену, его деток? Большинство только имена их слышало в разговорах - и вдруг поселяют к ним его сына и бывшую полоцкую княжну, о которой передаются точнейшие сведения, что ночью исколола мужа ножом и чуть не истек после того великий князь кровью насмерть. Разные, разумеется, сложились суждения об этом поступке: бабы сочувствовали Рогнеде - все-таки четверых деток отнял князь, нелегко переживать утрату; мужики, наоборот, порицали князеву мягкость - следовало, по их мысли, казнить такую змею, этак каждая бешеная начнет колоть ножом мужа, когда беспечно спишь в родной хате. Но даже слабенькой тени бешенства не улавливали в княгине наблюдательные глаза; посветлело ее лицо в Заслале, понравилось ей в этом затерянном болотном углу, а тоска о своих сиротках отзывалась доброжелательностью ко всем встречным детям.
Неприятностью был пригляд, установленный заславским тиуном. Видимо, получил тиун Середа соответствующий указ через Бедевея не допустить тайного бегства княгини; посему ходили за Рогнедой в очередь два стражника. Как тени, следовали они вместе с Рогнедой в лес и на луг за мятой, и в прогулках ее вдоль Свислочи обязательно брела позади шагах в сорока опоясанная мечом, с луком через плечо немая ответственная фигура. Но по глупости или из злобы дали такой указ - куда бежать? И зачем? Где будет лучше? Рогнеда все же спросила у тиуна зачем присмотр? зачем ей человека с собой тягать, как пса на веревке? Середа побегал глазами, но ответил с бойкостью, что присмотра нет, а есть охрана, чтобы кто лихой не напал и не обидел княжича или жену князя Владимира; если обидят ее - ему голову снесут. Но и стражу свою легко терпела Рогнеда, тем более что усердствовал в наблюдении один стражник по прозвищу Сыч, а Рудый вел себя как слуга. Охота Сычу глядеть - пусть глядит, решила Рогнеда, приняв неизбежное зло; даже и веселее, хоть есть с кем в прятки сыграть: затаиться в кустах и следить сквозь листья, как здоровенный детина носится кругами: загоняя себя в отчаяние. Могла и похуже окончиться ночная киевская неудача; даже удивляло ее в иные минуты, что так легко отпустил ей вину Владимир. Уже позже пришла ясность, что не мог он обойтись с нею иначе: казнить мать пятерых своих детей - не много бы он получил славы в глазах дружины и воинства. И без ее крови руки в крови. А сейчас всем хорошо; и ему нет заботы, и она вроде как наказана - сидеть ей на болотном острове и утешаться тем, что жива. Но мог и старшего сына отнять - кто воспротивился бы? Однако сослал вдвоем, оставил ей Изяслава для утешения тоскливого одиночества. Или же потому оставил, что разлюбил Изяслава за защиту, убрал с глаз долой, чтобы не было возле него укоряющего свидетеля? Да, стыдно, верно, стыдно ему, неловко перед сыном, что показался в образе палача - меч, походни, в глазах волчья злоба. И кого пришел убивать собственными руками? Не печенежского хана, который пьет вино из отцовского черепа; не родного брата, закрывшего путь к власти; нет, не этих, которые могут обороняться, - нес он меч на безоружную слабую бабу, свою жену, мать своих детей. Да, не подвиг, не захочется держать его в памяти…
Но в иные вечера, в грустное сумеречное время, когда поднимались над болотами вокруг Заславля, закрывая весь свет, белесые густые туманы, казалось Рогнеде, что любил ее; трясся, лихорадило его гневом, а нож не поднял. И меч принес не для казни - для испуга. И пошел за мечом нарочно - дал время закрыться детьми. И зачем было ходить искать меч - свой висел на поясе. Было бы желание - ткнул бы, не медля, и всех дел, не все ль равно: нагая, одетая, мечом, ножом - если хочешь убить. Да, наверно, любил? Или нет, не любил? Нет, не любил - жалел; знал, что несчастная, и жалел. Вот и сына ей отжалел. Спасибо ему и за это; Заславль - не поруб, и здесь люди живут.
Оживала в Заславле и Рута; вроде бы и судьба ее обещала измениться - стал поглядывать на нее Рудый, но не с тою короткою жадностью похоти, как киевская их стража. У него с полгода назад умерла жена, и трое детей сидели в избе под надзором старой бабки, - требовалась Рудому хозяйка. Добр и ласков был его взгляд, поднимал он Руту к счастливой надежде. Поросло быльем давнее разрушенное счастье, и захотелось ей, чтобы замела жизнь следы потерь и многолетнего одиночества. Скоро она открылась княгине, что зовет ее Рудый в жены; не обидится ли Рогнеда, если она пойдет? "Порадуюсь, - ответила Рогнеда. - Что же тебе со мною вековать? Сладилось - женитесь!". С Рогнеды эта удача подруги сняла вину перед ней; даже некое оправдание своего удара Владимиру увидела она в Рутином замужестве: не возьми она нож - так и тянулась бы неизменной скукой их жизнь в киевском предместье.
Дом опустел; Изяслава тянуло к сверстникам, весь светлый день он проводил в ватаге мальчишек; теперь Рогнеда подолгу оставалась одна. Непривычность одиночества, явная безызвестность цели, неопределенный смысл дальнейших дел заставили ее по-новому оглядеть прошлую жизнь и вглядеться в неясные начертания своей и Изяслава судеб - не бродить же в тихом бездумье все дни оставшихся лет по лесу или вдоль Свислочи? Да и некуда стало ходить: выпал снег, взялись морозы - и вся жизнь сосредоточилась в избе. А в избе два занятия - вспоминать да загадывать. Без горечи, без обиды и терзания Рогнеда признавала, что обворована Владимиром дочиста: родителей он казнил, род Рогволода вырубил, полоцкие земли перешли к нему, как ее приданое, семь лет она пробыла в плену, дети в ближайшие годы о ней забудут, только один сын отдан ей на воспитание, но Заславль - позорный удел для княжича полоцкого рода, и здесь определено для нее князем пожизненное пребывание - ничего у нее нет, а он заплатил за такой грабеж единственным рубцом. Не знала она его любви, не пробудил он ее сердце, да и не хотел будить; немая покорность - вот его первое желание к женам, точно как к подчиняемым племенам: делайте то, что велю я. Он не погиб: сколько он будет жить - столько ей сидеть здесь и ждать конца века. Что ж делать? Что делал бы князь Владимир, думала Рогнеда, окажись он на моем месте? Нет, не порадовался бы он этому успокоению души. Можно и здесь впасть в дрему, проспать годы, как случилось с ней в Киеве. Но обновленную душу князь не убил, на этот раз ему не удастся; сейчас ей не пятнадцать лет, сейчас она сможет защитить себя; ей двадцать два года, у нее пятеро детей, она не должна растаять для них в воздухе, как сновидение.
И Рогнеда стала похаживать на капище, где старый волхв возжигал в погожие дни костерик пред деревянным идолом Рода. И костерик, и резанный из мореного дуба Род меньше занимали Рогнеду; привлекал ее старик - древний, седой, знавший многие жизни, видевший их начало и конец, ведавший законы судьбы и умевший прочесть ее печати на лицах. Она чувствовала в нем неколебимую стойкость и тайну бесстрашия. Старик с гордою прямотой стоял у костра такой же суровый и мудрый, как Род, и чистейший его взгляд открывал в языках пламени неизвестные прочим знаки.
Иногда Рогнеда приносила с собой требу - какую-нибудь старую, уставшую ходить и клевать курицу. Волхв молча резал ей горло и бросал в костер. Однажды он спросил:
- О чем просишь богов, княгиня?
- О здоровье отнятых деток, - сказала она.
Старик не одобрил.
- Неужто думаешь, богам есть дело до вас? Что мы, что трава - равно дышим, а она не просит.
- Зачем же треба? - удивилась Рогнеда.
- Чтобы они знали, что вы не ведаете судьбы.
- А если я знаю сувою судьбу? - спросила она. - Тогда что?
- Никто не знает судьбы, - отверг волхв. - Судьба наша - наполовину чужая воля. Делай свое, княгиня, а боги исполнят свое…