- Ведомо мне учинилось, атаман, что твои люди сожгли наши солеварни, отчего казне царёвой случилась потеря великая. Ныне я отписал в Москву о сем деле, а придёт приказ от государя - я его выполню, на то я слуга его. Повелит государь разорить городок Бахмут - разорю, повелит…
- Только сунь свою морду елинскую, вонючий пёс! - загремел на него Булавин. - Быть моей сабле на твоей шее!
Шидловский побелел и долго смотрел на Булавина, одновременно поглаживая шею своей лошади правой рукой.
- Мой полк иноземного строю, он сильней твоей дикой казацкой вольницы, - вкрадчиво, надеясь на силу лишь самого смысла, сказал Шидловский, и только после этих слов щёки его отошли в румянце.
- Анчуткин рог! - вскричал Булавин. - Мы раскрошим твой полк! А тебя я разрублю до ж…, а дальше сам развалишься.
Позади раздался хохот.
Казаки не вытерпели и, опережая друг друга, понемногу выехали из ворот.
- Мой полк сильнее, - всё с тем же спокойствием заметил в ответ Шидловский.
- А мы, казаки, не тужим: у нас на Диком поле силы не меряны, сабли не считаны, как пойдём все - шляпы ваши повалятся!
Шидловский нахмурился на миг, оценивая ответ, затем вскинул голову и заявил:
- Если ещё учинят твои люди воровство над царёвыми варницами, я попрошу подкрепления у тамбовского воеводы Данилова, а пока стану ждать ответа от государя.
Булавин налился злостью. Лицо его побагровело.
Шидловский резко вскинул лошадь на дыбы, развернул картинно и поскакал к кладбищу, где уже стояли в виду вывалившихся из городка казаков конники Изюмского полка.
- Только сунь своё некрещёное рыло! Только приди ещё…
Неожиданно раздался выстрел из пушки. Конь Шидловского присел на задние ноги и ещё сильней полетел в гору, вытягивая шею вперёд. Полковник не остановился у кладбища, а поскакал по дороге на солеварни, обогнув балку. За ним под свист бахмутских казаков ускакали его всадники, строясь на ходу.
- Порядок блюдут, сволочи! - совсем рядом сплюнул Шкворень.
Булавин оглянулся - все всадники без всякого приказа уже стояли рядом, за ними вышли пешие, а из ворот торчала толпа баб, стариков. Казачата висели на стенах, по вербам и надрывали глотки победными криками.
9
Суматошное утро не сбило планов Булавина: он отправил-таки Анну и сына в Трёхизбянскую. Сам не поехал, объявив всем, что отправляется к Черкасскому городу поговорить о судьбе Бахмута с атаманом всего войска Донского - с Максимовым. Но если своих он отправил поздновато - солнце подымалось над стенами, - то сам, опасаясь приметы, решил не нарушать старинного правила и собирался выехать на другой день до восхода.
"Ну, слава богу, отправил…" - вздохнул он, когда телега скрылась за бугром. Он вернулся в опустевший курень и почувствовал, как отрадна свобода. Это к ней, к воле, стремилось в последние месяцы всё его казацкое нутро, и хотя сердце просило другой воли, - настоящей, древней, без бояр, без немцев, без прибыльщиков, без царёвых указов, - сейчас была приятна и эта небольшая свобода.
Он вышел на баз, осмотрел его пустую утробу, ещё хранившую тепло и запах скота, и почему-то не пожалел, что продал все животы Ременникову и Абакумову. Хорошо, что Анна взяла деньги с собой и увела за телегой бычка - все не с пустыми руками заявится в отцов дом, где сейчас живёт его, Кондратия, брат Иван.
Из раствора конюшенной двери просматривалась улица вдоль реки, часть майдана, и торчала деревянная колокольня, как раз над куренем Рябого. Булавин будто затаился в полумраке помещенья. Ему, признаться, было жалко Бахмута - своей мечты, стремления вывести этот городок в лучшие на Диком поле. Хотелось, чтобы у каждого казака был курень - полная чаша, чтобы оружие было у каждого не хуже, чем у старожилых, домовитых казаков Понизовья, чтобы весело и охотно хранили они этим оружием дедовскую волю.
Булавин прошёл к погребу, забрался в него. Свечи не нашёл - завалилась куда-то в сегодняшней спешке, - подождал, когда присмотрелись глаза, и стал выкидывать землю из свежей ямы. Затем осторожно открыл бочонок с медяками. Пощупал. Снял трухменку и нагрёб в неё горстей пять. Потом развязал гашник шаровар и во внутренний карман всыпал горсть - на дорогу в Черкасск. Завязав гашник шаровар и отложив в сторону шапку с медяками, он снова тщательно зарыл яму, утоптал землю, а сверху засыпал сухим бурьяном. Потом подумал, что покидает Бахмут надолго, и вворотил на то место старую бочку из-под мёда.
В кабак он пошёл всё с тем же чувством призрачной свободы, растущим в нём, и одновременно в душе подымалось сомнение: стоило ли оставлять Бахмут и этих людей, которые только что были готовы умереть все до одного, поведи он их на изюмцев? В этой утренней, пусть несостоявшейся стычке было что-то похожее на победу. Это ощущение прямо висело в воздухе Бахмута, оно играло в слюдяных оконцах куреней, светившихся на осеннем солнышке, звенело в криках ребятни, среди которых он уже не слышал голоса своего Никиты; оно висело над городком в визгливых бабских перекликах, и только возбуждённый гул казацких голосов, что выламывался с базов и из кабака, отдавал неясной тревогой, ожиданьем грядущих событий.
У церкви Булавин заметил беглого. Тот сидел на ступенях паперти и что-то быстро жевал, оглядываясь по сторонам, коротко и настороженно, как собака в чужом дворе. Шапка его - та самая, что Булавин увидел утром над кромкой балки, - лежала у его ног, а двумя ступенями ниже сидели его жена и племянница. Когда Булавин приблизился, мужик поднялся и по привычке потянул руку к голове, забыв, что шапки нет. Женщины тотчас поднялись и отошли к углу церкви, откуда племянница беглого таращила огромные серые глазищи бесстрашно и любопытно.
Булавин остановился.
- Это ты про изюмцев упредил? - спросил он, глядя почему-то на угол церкви.
- Я, атаман… Как увидел - скачут, так и побежал…
- Мало ли по степи скачут!
- А ночью-то как закопырилось в той стороне, как охватило огнём полнебес - чуть не обезножил. А утром скачут, гляжу. Тут я в понятие вошёл…
- Догадлив! - усмехнулся Булавин покладисто. - Куда бежать сдумал?
- Ничего в голову не идёт, атаман, - тяжело передохнул Антип. - Кабы один был, тут бы и думать нечего! Одного-то да в бесснежную пору каждый кустик ночевать пустит, а тут… Наутро смекаю: поищу-де новы городки в лесах, а ввечеру остановлюсь, где усталь подкосит, но дум уж нет. Были места, да разве теперь воротиться? Ох, велика земля, атаман!
- Надо думать. На ней больше десятку государств!
Булавин посмотрел на женщин и снова разговорился, как утром на краю балки:
- Вот ты всю Русь, должно, прошёл…
- Прошёл! - опять вздохнул Антип.
- Велика ли она?
- О, атаман! Я напрямки шёл - солнышко на носу держал, а и то она, Русь-та, в одиннадцать недель ходу легла.
- А чего в ней творится ныне?
- О-о-о-о-о!.. - Антип лишь покачал головой и так махнул рукой, будто заглянул в преисподнюю. - Не узнать ныне Руси святой: одна неметчина.
- Ну и каково житьё?
- А ныне что солдат, что мужик, что матрос, что работный человек - что под царёвой, что под поместной, что под монастырской рукой - жить не живёт и умирать не умирает, наподобе меня.
- Что за притча?
- А поборы ныне несметные. Берут прибыльщики за всё и со всего - с сена, что накосил, с дров, что насёк, со всех съестных припасов и чего дома держишь. Берут с весов и мер, с мельниц и мостов, с перевозов, с рыбных ловель, с ульев пчелиных и с тех берут, с божьей-то мошки, нехристи! Почали брать поборы в ту ж казну государеву с пустошей, с бань, да ладно бы с торговых, а то с домашних берут, хоть не мойся! С варенья берут всякого, с пива, со всех иных питей. Спасу нет! А ныне, атаман, вышел указ бородовой. С крестьян и с тех, коль в город едут, берут копейку, а из городу, ежели при той же бороде, - опять копейку.
- И платят?
- Как не заплатишь, коли повсеместно сидит прибыльщик с солдатом и чинит прибыль казне!
- Неважны дела у хрестьянского люду, - заметил Булавин. Он погрузился в раздумья о всём сказанном и смотрел уже не на угол церкви, где прислушивались к разговору женщины, а прямо под ноги, под первую ступень паперти, обсмыканную ногами прихожан, будто хотел найти там глубоко зарытый ответ на многие вопросы, теснившиеся в его крепкой, но неучёной казацкой голове.
- Погубят немцы Русь святую, помяни моё слово, атаман, - негромко, с оглядкой, сказал Антип.
- А ты без огляду говори! Ты не на Москве, а на вольной земле стоишь, - с насмешкой одёрнул Булавин. Он снова посмотрел на женщин и громче продолжал: - Коль пришли сюда, в нашу землю донскую, то опасенья отриньте. Помните: тут человек волен говорить и делать чего сдумает. И выдачи от нас нет. Пусть царь хоть пишет, хоть не пишет свои указы, а на воле этой стояла и стоять останется земля казацкая.
- Всё невечно, атаман… - усомнился Антип.
- Не будет той воли тогда, когда нас, казаков, не будет! Ты уразумел?
- Как не уразуметь, атаман! - тотчас ответил Антип, переминаясь и посматривая на шапку, лежавшую у его ног, в которой желтела горка густо сваренного застывшего пшена. - Как не понять, - повторил он, - на волю и шли, только крепка ли она ныне?
- Крепка, как сабля у наших казаков! - Булавин не удержался и выхватил свою кривую татарскую саблю, ту самую, которой залюбовался утром Антип, рассматривая красивый эфес. - Вот она, наша воля! Кто ухватится за неё - без рук останется!
При этих словах Булавин указал на холодно блестевшее жало сабли левой рукой, сжимавшей шапку с медяками, и Антип неожиданно для себя заметил изуродованную, должно быть сабельным ударом, кисть руки: указательный палец не гнулся и торчал чуть в сторону.
- Уразумел?