- Ты сделал хороший выворот изюмцам, - сказал Терентий Ременников, тоже выждав тишину, - а теперь скажи нам: почто баба твоя рухлядь собирает? Али ты надумал от безвременья схорониться в батькиной станице? Почто нас спокинуть вознамерился?
Булавин повернулся к Ременникову. Он помнил его по нелёгкому походу в Крым.
- Тебе, Терентий, односуму моему, думать про меня так не пристало, - спокойным, всегда безошибочно действовавшим на круг голосом ответил Булавин.
- То не токмо я - то казаки думают, а тебе, Кондрат, ответ держать надобно.
- Какой вам ответ? Я не атаман ныне, я - вольный казак: куда хочу, туда еду! - Булавин повысил голос, но и без того довод его был убедительным, ибо казацкая воля - превыше всего. - Али казацкий круг, заразе боярской подобно, мою волю отымать вознамерен?
Никто не ответил ему. Потупилась бородатая, клокастая вольница, устыжённая так неожиданно своим атаманом, отказ которого от власти над ними они не желали принимать.
- Я пришёл сказать вам, что не оставил без мести изюмских прибыльщиков, на том и конец моей службе казацкому вашему кругу.
В полном молчании Булавин поклонился на все четыре стороны, надел трухменку с опалённым шлыком красного бархата и пошёл к лошади сквозь расступившихся казаков. Никто ему не ответил ни словом, но каждый понимал, что ни Булавину на них, ни им на атамана сердиться не из-за чего, что все неурядицы сложились от происков Шидловского, отобравшего их соляные колодцы во царёву казну. От этого зла пошли нелады по Бахмуту.
Дома Булавин попереукладывал всю рухлядь с трёх телег на одну, ругая и Цаплю и Анну, потом велел ей собрать на стол - последний раз в этом курене, - а сам прошёл через конюшню на задворье и спустился в погреб.
Сын увязался за ним, тоже расстроенный, но довольный, что отец дома.
- Микитка, свечу!
В погребе он остался один. Прошёл с лопатой в правый угол, потопал, прислушиваясь, ещё раз отсчитал шаги от входа и принялся рыть. Углубившись на аршин, он почувствовал, как лопата наткнулась на деревянный бочонок. Пахнуло сырью дубовой доски. Булавин ощупал края, очистил их от земли, затем вынул саблю и отковырнул ею незажатые доски верхнего донца. Вынул доски, и вот уже рука нащупала маслянистую тяжесть медных монет. Бочонок был наполнен немного не доверху. Сколько в нём было денег, Булавин того и сам не знал точно, помнил только, что высыпал туда одиннадцать трухменок, да полтрухменки серебра, лежавшего сейчас на самом дне.
"Ежели в каждой трухменке рублей по двенадцати - четырнадцати, - рассуждал он, - то у полутора ста рублёв будет, а ежели с серебром считать - то у двести рублёв ляжет".
Это было его состояние, надуваненное после набегов на турок и татар. Тут же лежало и царёво жалованье не за один год. Тут же были и деньги за вываренную и проданную в Черкасском городе и в Воронеже соль со здешних солеварен. А какая была соль! По два с полтиной за пуд. Где есть ещё такая соль? Нигде! Лучшая, царицынская, и та идёт по два рубля, да и то купцы настоятся, а бахмутскую - нарасхват…
- Кто там? - окликнул Булавин, заслыша шаги наверху. Торопливо задул свечу.
- Атаман! Кондратей Офонасьевич! Беда! - кричал Цапля, всовывая голову в погреб, но ничего не видя со свету.
- Анчуткин рог! - Булавин сыпанул сапогом землю в яму, полез из погреба.
- Чего шумишь?
- Беда! Изюмцы! Всем полком нагрянули! За кладбищем хоронятся!
- Кто видел?
- Беглый человек из балки прибежал!
"Ага! Это тот, с бабами…" - подумал он и крикнул сыну:
- Микита, коня! - И Цапле: - А ты беги на майдан, бей в колокол церковный, да так, чтоб степь гудела! Ежели кто в кабаке сидит спозаранку - в шею гони! Не приведи бог, увижу кого без оружия, вот этой саблей голову отвалю, анчуткин ррог! Беги!
Цапля со всех ног своих длинных кинулся бежать - плетни ниже пояса, а Булавин устремился к конюшне, из которой Никита уже выводил лошадь.
- Послужи-и-и, милой ты мой! - чуть дрожавшим в волнении голосом успокаивал Булавин коня, а для сына тем же голосом: - Мы их скоро… Мы их отвадим!
Вставил ногу в стремя, оттолкнулся правой ногой от земли, навалился грудью на гриву, а нога в это время легко и привычно перелетела через круп. Глянул уже с седла на крыльцо куреня - там стояла Анна. В руке два заряженных пистолета - знает порядок! Булавин подъехал, сунул пистолеты за пояс. Она схватилась пальцами за подбородок и теперь ждала, горбатясь мягкой округлостью спины, ждала, когда он поскачет, чтобы вслед прочесть молитву…
- Сиди тут!
Рядом, тоже в ожидании своей минуты, стоял Никита. Вот руки отца протянулись к нему навстречу, приподняли, сильно и нежно обхватив с боков, и так подержали в воздухе, пока борода шарила по мальчишескому лицу.
- Беги домонь!
Копыта выкинули ошмётки сухой земли. На колокольне ошалело ударил колокол, и в звуке его потонул топот копыт.
8
На майдане сутолока, хуже утренней: выкрики, свисты, конский храп, лязг сабель, клацанье копейных наконечников, блеск панцирей, ругань и снова свисты.
- Пушкари, к воротам! - крикнул Булавин, волчком закрутив коня и тем самым давая понять, что никаких разговоров тут быть не должно. Он знал силу своего голоса и никогда не серчал на крикунов, потому что легко перекрывал любой гам.
- Всё ещё у кладбища стоят! - доложил Окунь.
- Пушкари! Заряжай! - командовал Булавин. - Безлошадные, по стенам! Проворней! Анчуткин ррог! Каза-ки-и-и! Ждать моего слова! Мы им покажем Бахмут! Мы их выкрошим!
По мере того как кричал атаман, успокаивались казаки. Некоторые прятали улыбки радости, что атаман снова с ними, снова слышат его "анчуткин рог", его могучий, не по росту отпущенный ему голос.
Булавин кричал сегодня больше обычного. Он помнил, в каком настроении оставил казаков на майдане. Опытным глазом бывшего походного атамана, когда он водил не только своих, но и незнакомых казаков на Крым и на Азов, он отметил и расторопность, и решительное спокойствие людей, а главное, то неуловимое и ценное в казацкой вольнице, что он подмечал и ценил и что называл укрощённым разгулом воинской страсти, который в минуты смертельной схватки не выплёскивается припадком одной атаки, а разворачивается неторопливо, тугим клубком отчаянной храбрости.
Он подскакал к воротам и увидел, как в один миг пушкарь Дыба, беглый солдат, навёл уже заряженную пушку, как безлошадные приникли к ружьям, как нетерпеливо переглядывались верховые - его главная опора. Окинув всё это точным глазом бывалого казака, он сжал зубы, поняв, какую ошибку мог совершить, уехав из Бахмута вчера.
- Атаман, едут! - крикнул со стены Дыба. Голос его был не испуганный и не дурашливый, а какой-то недоумённый. Булавин даже не понял, что означает этот крик. Подыматься на стену уже было некогда. "Непутёвый…" - между прочим подумал он о пушкаре.
- Воррота!
Булавин выхватил саблю, тотчас опустив её по привычке вдоль правого бока лошади, как бы коварно пряча её от врага. В последний раз оглянулся на казаков и увидел за собой взволнованные, сосредоточенные, кое у кого растерянные лица. Кто-то слишком торопливо выхватывал саблю, кто-то вертелся, притираясь в седле, кто-то поругивал лошадь…
- Атаманы молодцы! Братья казаки! За обиду нашу от бояр да прибыльщиков сокрушим безбородую немецкую нечисть! Ворота шире!
Он дёрнул поводья, коротко и сильно двинул каблуками в бока лошади и уже в скачке, пригнувшись в седле, увидел перед собой распахнутые, будто в иной мир, ворота. По обе стороны от их страшного квадрата бурели выжженной за лето травой края земляного вала, а прямо на дороге, за мостом, он увидел троих всадников в суконных треуголках царёва полка. Только троих. Больше никого не было близко, лишь у самого кладбища темнел косяк всадников - плотный, густой в своей однотонности - и ходили пешие.
- Сто-о-й! - Булавин поднял руку вверх и осадил лошадь.
Сзади напирали, выталкивали за мост. Кругом задышали казаки, тяжело, отрывисто.
- Какого им лешья? Изрубить и солью пересыпать! - рявкнул остервенело Шкворень.
- Давай, атаман!
- Стоять! Цапля!
- Вот я!
- Со мной!
Булавин двинулся было навстречу всадникам, но вдруг остановился и крикнул, чуть поведя лишь ухом назад:
- Ременников!
И подождал, зная, что старый казак не привык отзываться сразу. Ременников не спеша выправил свою лошадь из сбившейся конной лавины, подъехал.
- Забочи́сь справа, Терентий. Едем! А вы, ежели те повалят от кладбища, стремя к стремю ко мне!
Сразу за мостом три вражьих всадника остановились и ждали, когда навстречу, в том же параде, подъедет атаман Бахмута.
- Шидловский! - пробубнил Цапля слева.
- Вижу, не слепой!
Булавин всматривался издали в лицо всадника на белой лошади. Это лицо он видел в Изюме менее суток назад. Тогда оно улыбалось. Как не улыбаться: Шидловский с удовольствием передал Булавину указ о переходе солеварен Бахмута в казну, но указ был не царский, да и Булавин не умел читать писарские каракули, поэтому он бросил бумагу на пол. Шидловский не сменил любезного тона и предложил выпить за мир на земле христианской. Булавин вспомнил ту минуту - и краска стыда кинулась ему на щёки: как мог он принять от этого нехристя кубок вина и выпить?
- Один правит! - шепнул Цапля.
- Стой! - буркнул Булавин и тоже один поехал навстречу.
Шидловский отдал честь. Булавин только нахмурился.
- Руби его, атаман! - донеслось из ворот.
Булавин вспомнил, что сабля у него всё ещё обнажена и в руке, кинул её в ножны, оценив при этом спокойствие полковника.