Край неба, но не в той стороне, где обычно ожидался рассвет, а много правее - над тем лесом, где остался булавинский покос - налился непонятно откуда взявшейся робкой белизной. Они смотрели туда и не сразу поняли, что это подымался месяц.
- Не вовремя выходит, - фыркнул Рябой.
- Теперь уж чего ахать! Теперь наш свет на полстепи засветит.
С этими словами Булавин вылил остатки дёгтя на настил, под дверь кладовой.
В ту ночь охрана, выставленная полковником Шидловским, стояла только на бахмутских солеварнях. Это было сделано с тем умыслом, что если нападут бахмутские казаки, то можно будет раньше предупредить остальных людей, которые смогут подоспеть уж если не к бахмутским, то, во всяком случае, к своим солеварням. Допоздна не ложилась охрана спать. Это их костры видели из степи Булавин и Рябой. Но теперь, под конец тревожной ночи, все улеглись. Спала даже охрана самой ближней к Бахмуту окуневской сквороды. Булавин подумал: стоило только пустить Рябого на спящих или не встреть он его в степи быть всем сегодня изюмцам-охранникам порубленными. Рябой тоже это понимал и, навёрстывая упущенное, страстно готовил поджог.
На остальных солеварнях они работали немногим больше часу. Там тоже всё было обложено сеном, сухим бурьяном, облито дёгтем, приготовленным для смазки колёс перед отвозом соли в Азов и Москву.
- Только бы до наших солеварен не достало, а то как пойдёт по сухой траве… - вслух подумал Рябой, удивляя Булавина заботой о Бахмуте, где у него ничего не осталось, кроме старого куреня, и всё же он остановил:
- Уж не кликотной ли болезнью ты заболел, Ивашка? Не дело, ежели и наши солеварни в сем пожогном деле сгинут, не то что город.
Он всё ещё надеялся, что бахмутские солеварни когда-нибудь удастся отстоять, вот только отвадить от этих мест Шидловского, да послать умного человека к царю… Но этим мыслям атамана противоречило многое: и наступление царёвых прибыльщиков на Придонье, и выселение беглых - негожее дело, которое пытались было учинить царёвы стольники, - и строительство крепостей, среди коих самой неприятной для казаков был Азов, и много иных притеснений и потравы казацкой воли. Чем остановить этот напор? Где искать надёжный прогон к истинной воле? Нет, не в одних, видать, солеварнях тут дело. Надо думать…
Булавину некогда было за делами атаманскими побыть наедине с собою, да поразмыслить, а хотелось. Вот и сегодня не одна жёнина глупость вынудила его уехать в ночную степь. Хотелось приклонить где-то голову, остаться один на один с ночью, со степью, с ветром степным, вольным, да поразобраться с тяжёлыми думами, но вот… Всполошился из-за сена, а тут ещё Рябого встретил. Крутого нрава казак - вот и нашли они выход казацкой злобе, яростный и бескровный выход. Бахмутцы довольны будут последней службой своего атамана… А что потом? Куда потом?
- А куда уходить? - как бы вторя атаманским мыслям, спросил. Рябой.
Булавин думал не о том, как уйти с солеварен, и потому ответил не сразу:
- В изюмскую сторону подадимся.
Рябой недоверчиво хмыкнул.
- Только туда! Нас кинутся догонять по бахмутской дороге, а мы - в другую сторону.
- А ежели они всей силой на Бахмут кинутся?
- Сегодня не кинутся. Им пожар пеплом ноздри забьёт.
- А наши лошадя?
- Не найдут лошадей, - уверенно ответил Булавин. Он сосредоточенно помолчал. Снял трухменку и крепко вытер подкладкой лицо. Потом вынул кресало, перекрестился.
- Ой, Кондрат! Зело ущербна станет изюмцам наша молитва!
- Сие дело, Ивашка, от избытку любви нашей к ним! А ты чего стоишь? Беги на те концы и запаливай оттуда! Да подпаливай утробно, дабы огонь не враз наружу жахнул!
Рябой кинулся в темноту и уже на ходу:
- Где сойдёмся?
- В балке, что супротив третьего колодца. Мигом туда беги!
Булавин послушал, как удаляются неосторожные шаги Рябого, постоял ещё с минуту и принялся высекать обломком старой сабли искру из кремня. Вот уж одна, потом другая крупица раскалённого кремня прилипли к разлохмаченному фитилю. Он раздул эти искры и тяжело опустился на колени перед мелко наломанным и сухим как порох бурьяном.
Солеварни разгорались медленно, но основательно. Пожар, набирая силу в утробе построек, вырвался наружу тугим багровым парусом. Теперь и целому Изюмскому полку уже ничего невозможно было сделать. За треском сухого дерева было слышно издали, как яростно клокотало пламя, будто и впрямь билось на ветру красное полотнище чудовищной величины.
Булавин и Рябой скатились в балку, пробежали по её дну, потом перешли русло пересохшего за лето ручья, но всё ещё слышали огненный разгул. Вскоре донеслись крики - ждали их! - конский топот в сторону Изюмского полка, стоявшего этой ночью совсем близко, под Тором. Через некоторое время снова послышались крики и топот не одной сотни лошадей. Это люди Шидловского, разбуженные караулом, поскакали на пожар.
- На Бахмут бы не кинулись с налёту, - впервые за эту ночь обеспокоился Булавин.
- Где им Бахмут! За недосугом пожаровым до полдня тут прокрутятся.
Когда затих топот лошадей, а издали послышались приглушённые крики с пожара, Булавин и Рябой сделали круг и вышли к Большому ручью, верстах в пяти от булавинского покоса. Здесь, под самым перелеском они наткнулись на стога сена, выложенные Изюмским полком. Тут можно было передохнуть. Рябой натаскал сена, завалился на спину и с наслаждением вытащил трубку. Булавин смотрел, с каким священнодействием набивает этот взгальной казак свою трубку табаком, как любовно прикуривает и затем сосёт дым. Раздёрганный зипун, запачканные сажей и землёй шаровары Рябого, порванная рубаха и протёртая трухменка на голове - всё лишь выпячивало драгоценную саблю с серебряным эфесом, хороший пистолет за синим кушаком.
- Где ты навадился этому? - кивнул Булавин на трубку.
- Курить-то? Запорожцы научили, ещё в позапрошлом годе Костя Гордеенко присоветовал. Говорил: брехня-де, что на том свете за табак гореть станешь! Табака-де боятся и черти и ангелы! Доброй казак Костка.
Сейчас, когда во всю ширь небосклона заалел восток, хорошо стало видно вокруг. Глубже проступили дали со стороны степи. Яснее обозначились стволы деревьев в перелеске. Туман скатился в русло Большого ручья. На небе померкли звёзды, высоко поднялся и поблёк месяц, а там, на солеварнях, всё ещё разливалась огненная заря. Оттуда подымался чёрный дым - дошёл огонь до крытых камышом и бурьяном, прижатых дёрном земляных крыш на навесах.
- Хороша смута! Мы их ещё не в такой взварке пребывать заставим! - посмеивался Рябой и кашлял остервенело, давясь непривычным дымом. - Мы ещё ныне и сено огнём изведём, вот тогда и поглядим, как они станут тут зимовать? Все уберутся к Воронежу, а станут оттуда шкодить - на Москву сгоним!
Он повернулся к Булавину, надеясь найти поддержку своим словам. Атаман покосился на казака и промолчал.
- Не худо бы нашим саблям казацким поискать их голов! - снова разгорался Рябой, постукивая ножнами сабли по обшарпанному носку сапога.
Булавин и эти слова оставил без ответа. Сейчас говорить с Рябым было трудно: пожар лишь малую толику гнева снял с его души, не утолив жажду мести.
- Надобно до восхода к лошадям добраться, - как можно спокойнее сказал Булавин.
- К лошадям?
- Да. А не то солнышко туман съест - вся степь отворится изюмскому глазу.
Он поднялся, коренастый, тяжёлый. Перетянул кушак, поправил пистолет, сверкнувший рукоятью в камнях, поддёрнул ремень сабли. За атаманом поднялся Рябой. Попыхтел трубкой, убрал её в сапог и вынул кресало.
- Давай, атаман, и стога пустим к небу. Предадим огню лошадиный корм, пусть знают нашу братску любовь! Чего насупился? Стога спалить - наша месть за солеварни, а ещё… - Он понизил голос и глухо добавил, выдерживая взгляд Булавина, - за всякие их скверны!
- Нет, Ивашка! - Булавин решительно накрыл своей широкой ладонью кулак Рябого с кресалом.
- Ты изюмского добра жалкуешь?
- Не добра… Пожаром от нынешней напасти боярской не отгородишься. - Он поправил трухменку, повернулся и бросил через плечо: - Да и лошадя тут не виноваты.
Он пошёл лощиной вперёд. Шагов через сотню незаметно оглянулся и зашагал спокойней.
Рябой, набычась, медленно шагал следом и яростно рубил невесомые макушки усохшего ковыля.
6
Кража сена окончательно убедила Булавина в том, что надо отправить семью в Трёхизбянскую, в старый отцовский курень, где ныне жил брат Иван. Для переезда хватит двух-трёх подвод. Скотину стоит порешить, кроме лошади и тёлки, поскольку у Ивана водилось хозяйство. "Проживут пока без меня", - окончательно решил Булавин, нахлёстывая лошадь.
Рябой с ним не поехал в Бахмут. Не поехал он, конечно, и в Изюм - в пасть к Шидловскому, он погнал куда-нибудь в степь, в один из верховых городков, выстроенных беглыми, там не раз отводил он душу. Хорошо бы махнуть вслед за ним, но какая-то непривычно трезвая мысль вот уже несколько дней не давала Булавину покоя. "Старость, что ли?" - порой спрашивал он себя.