- Анчуткины дети! - крикнул Булавин в исступлении.
Он кинулся к лошади - та шарахнулась в сторону, но, почуяв хозяина, его твёрдую руку, его запах, присмирела, кося туда глазом, где досвечивал догоравший костёр, а через мгновенье дрогнула крупом, присела под тяжестью седока и пошла, обожжённая арапником, прямо на опушковые заросли тёрна.
- Нехристи! Окаянством своим не потешитесь! Дайте сроку, подымется батюшко-Дон - всех перерубим! Всех начальных людей, всех изменников! И боярам служить не станем, и царством им не владеть! Вот как пойдём всею рекою да с новым Разиным!..
Этими хриплыми выкриками он облегчал душу, зная, что его никто не слышит в ночи, кроме лошади да притаившегося зверья. Вспомнив про лошадь, он подумал, что обобьёт она бабки о частопенье, посечёт их о сухой бурьян, и придержал неровный, опасный бег впотьмах. Вскоре пахнуло сыростью, и вот уже снова заплескалась вода Большого ручья, проплыл справа старый граб, как сумрачная гора, а дальше опять распахнулся звёздный простор над невидимой громадой степи. Лошадь ещё проскакала немного, но, почувствовав слабину в поводьях, пошла шагом, всё тише и тише, как бы прислушиваясь к настроению хозяина и желая и не решаясь остановиться совсем.
Было уже за полночь, когда Булавин выехал на изюмскую дорогу. Впереди замерцали огни. "Чьи же это?" - подумалось ему. Натянул поводья. Остановился. "А огни-то дрожат - похолодает…" - снова пришла в голову мирная мысль, вселяя в душу привычную заботу о приближающейся зиме. Это немного остудило его гнев на изюмцев. Он смотрел на огни неотрывно, невольно подчиняясь тому необъяснимому и древнему чувству загадочного очарованья, какое неизменно охватывает человека в ночи при виде отдалённого костра. Но там сейчас было много огней. "Ага! Гуляют на радостях, что солеварни к ним отходят!"- накатила на него ненавистная мысль. Глаза заволокло пеленой, чернее ночи. А между тем невдалеке, то заслоняя, то вновь открывая отдалённые огни, маячила чья-то тень. Булавин напряг зренье и с трудом, но всё же различил, а точнее, угадал едущего рысцой всадника.
"Изюмец! Изрублю!" - скрипнул зубами и хлестнул лошадь.
Теперь он ясно видел цель и понимал смысл своего выезда в степь: то была не злоба на жену, не отчаянье от потери атаманства, не месть за увезённое сено - то было всё вместе, и ещё все те обиды, что накопились за последние годы от бесцеремонных царёвых людей, обиды, заставлявшие казаков хвататься за сабли, бросать свои курени и опасаться за самое ценное, чем дорожил человек Дикого поля, - за свою жизнь, за волю.
Гарцевавший впереди приостановился, заметив, должно быть, скачущего на него, потом вдруг дико взвизгнул и рванулся навстречу во весь опор. Булавин услышал лязг стали и с расчётливой неторопливостью вынул свою саблю, пригибаясь к гриве лошади и напрягая зренье. Примеряться и раздумывать было некогда. Встречный летел с таким нахрапом, что нельзя было медлить ни секунды. Вот уже пахнуло по́том чужой лошади, послышался утробный выкрик врага, совсем рядом выросла поднявшаяся в стременах фигура с откинутой назад рукой, изготовленной для страшного удара. Булавин вмиг оценил своё положенье: он уже не успевал, не имел времени для замаха, поскольку его сабля была коварной хитростью опущена вдоль бока лошади, с тем чтобы нанести удар незаметно, сбоку, но хитрость эта запоздала. Налетевший на него всадник уже выхаркнул воздух, вкладывая всю силу в удар, и этот удар Булавин тотчас ощутил. Он подставил лезвие своей сабли, инстинктивно откинулся немного влево, но в ту же секунду понял, что запоздал с ответным ударом: лошадь пронесла его мимо цели.
- Анчуткин рррог! - прорычал Булавин, разворачивая лошадь, до боли в шее повёртывая голову назад, чтобы не упустить своего вражину из виду.
- Атаман! - вдруг услышал он знакомый голос.
- Я те, анчуткин…
- Кондратий Афонасьич! - снова тот же голос, не то с обидой, не то с налётом злобы.
Всадник тоже развернулся и ждал саженях в шести.
- Это я, Рябой!
- Ивашка? - с недоверием переспросил Булавин и, не опуская сабли в ножны, подъехал вплотную.
Ивашка Рябой сидел в седле поникший, сгорбившийся. Видимо, он только что вложил все свои физические и душевные силы в эту ночную встречу, и ошибка, случившаяся так некстати, совершенно надломила его.
- Как узнал? - спросил Булавин.
- Как узнал тебя? По ругани: "анчуткин рог" - кричишь. Как тут не узнать!
- Почто бабу извёл? - спросил Булавин.
- А ты будто не ведаешь!
- Не верю слухам.
- Изюмцы бабу мою на сенокосах изловили - развоздрили казацку честь…
Рябой вздохнул, но вздох этот был похож на стон.
- Говорили тебе в прошлые годы, когда ты к нам на Бахмут пробился: не бери в жёны турчанку. Так нет.
- Тут и нашей не выкрутиться… Ай, да что теперь! - махнул рукой Рябой. - Теперь у меня одна заботушка: как бы побольше изюмцев с саблей повенчать!
Он распрямился, видимо, злоба снова подымалась в нём, силы, что выплеснулись из него в горячке короткой схватки, возвращались опять. Он смотрел в сторону дрожавших вдали огней, будто забыв про Булавина и, наконец, как бы решившись на что-то, дёрнул поводья.
- Стой! - Булавин схватил левую руку Рябого, в которой были зажаты поводья, потянул назад и остановил лошадь. - Ты чего это надумал?
- Не успокоюсь, атаман, пока…
- Там изрубят тебя в куски.
Булавин хотел сказать также, что он уже не атаман, но это было неважно в столь серьёзном разговоре, и он промолчал.
- Что мне! Одна голова не бедна, а бедна - так одна, кто по ней плакать будет?
- Не дури! На всё терпенье иметь надобно, - заметил Булавин.
- Что толку в терпенье твоём? Потерпишь - привыкнешь. Нет уж, лучше я…
- Есть толк и в терпенье: терпит квашня долго, а через край пойдёт, не уймёшь! Так-то ныне и у нас на Дону…
- Да не могу я! - вскричал Рябой. - Душа онемела, что отмороженная! Ну!
Булавин молчал, но всё ещё крепко держал руку казака.
- Пусти, атаман!
- Погоди, Ивашка. Погоди чуток… Вот чего я надумал: поедем к солеварням, авось отогрею я твою душу грешную. - После этих слов распрямился в седле, спросил: - Караул есть?
- Я голоса ныне слышал, - ответил Рябой, ещё не понимая, но уже заранее поддаваясь булавинской затее.
- На чьих колодцах голоса?
- На наших, навроде.
- Всё едино, поедем через наши. Только тихо!
- Чего надумал? - Рябой сунул бороду прямо в грудь Булавину.
Булавин промолчал.
5
По знакомой дороге пустили коней рысью. Спустились в лощину. Повеяло сыростью, холодом скатившегося в низину тумана.
- Осень… - вздохнул Булавин.
Он произнёс это негромко, слегка повернувшись к Рябому, приотставшему на полкрупа лошади, да и сказано это было не от охоты говорить, но по привычке атаманской, дабы отвлечь казака от тяжёлых, а может, и безумных мыслей.
Рябой не ответил. Не такое у него было настроенье, чтобы замечать, что делается в природе. Нынче ему было всё равно.
Лошадей привязали в низине, затем ощупью поднялись по склону и сразу, ещё по отсветам на земле, заметили костёр. Огонь, казалось, был очень далеко, будто на краю земли, но это первое впечатление от небольшого огня в ночной степи было обманчивым, поэтому опыт старых степных жителей тотчас подсказал им, что стража близко.
- Это где же? У какой сковороды? - спросил Булавин шёпотом, но шёпот его был так басист, что даже Рябой осадил его:
- Ты потише! У окуневской сковороды пристроились, антихристы!
Близ костра не было видно никого. Судя по дотлевавшим угольям, стража там приморилась и дремала.
- Сколько их? - спросил Рябой как бы сам себя, но ему ответил Булавин:
- Сколько бы там ни было, а трогать не станем.
- Мне их достать вот как охота! - не унимался Рябой.
- Тихо! - повелительно буркнул Булавин.
Они обошли костёр стороной. Миновали свои бывшие солеварни и очутились перед бревенчатым забором, закрывавшим солеварни Изюмского полка. Половина этих солеварен была присвоена Шидловским в пользу казны ещё в прошлые годы, а половину, если не больше, изюмцы настроили вновь - нарыли колодцев и вываривали соль для себя.
- Никого тут нет, - заметил Булавин.
- Кому тут быть!
Прошли вдоль бревенчатых надолбов, пробуя брёвна, но забор-остен был врыт надёжно. Нашли лишь одно слабое бревно, но и то пришлось раскачивать. Рябой вынул саблю, отрыл из-под бревна землю. Бревно наклонили наружу, и Рябой первым пролез в узкую дыру. Булавину это не удалось.
- Уж велми толст ты, Кондрат! - хмыкнул Рябой.
Он подрыл ещё одно бревно, но вытаскивать не стали, лишь отвели в сторону, наклонили. Когда оба были на солеварнях, Рябой, к которому в минуту опасности вернулось самообладание, сам предостерёг атамана:
- Не потерять бы выход, а не то забегаем ровно зайцы по степи.
Рябой всё ещё не догадывался, зачем они пришли на солеварни изюмцев, и только после того, как Булавин начал дёргать с крыш навесов сухой бурьян, всё ему стало понятно.
- Чую, дёгтем пахнет! - радостно потянул он носом.
С охапкой сушняка он ушёл в темноту и не ошибся: по запаху нашёл бочку с дёгтем. Теперь они весь сушняк обмакивали в дёготь и разбрасывали вдоль построек, под самые стены. Подлили дёгтю под навесами, под поленницами дров, штабелями уложенными вокруг. Не забыли и кладовые для соли - плотные, добротно сделанные помещения.
- Посветлело, - прошептал Рябой.
- Ночь ещё, а посветлело.