- Слыхал, Нестор, - окликнул Номаха Аршинов, - что агнцы наши творят?
- Мясо… Мясо голое, - махнул рукой возле своего лица, словно бы не решаясь прикоснуться, Тарновский.
Номах, безучастно смотревший перед собой, поднялся, негромко и неохотно произнес:
- Ладно. Снимаемся. Кого не добили, пусть расстреляют, и уходим, не мешкая. А то мы тут неизвестно до чего дойдем.
- Куда торопиться, батька? - удивился Задов. - Время терпит.
- Делай, что говорю.
- Ну, надо так надо. Оформим в лучшем виде, - заверил его Лев, направляясь к двери.
- Лев! Левка, - окликнул его уже немного "поплывший" Тарновский. - Погодь, ты куда? Давай выпьем! Батька, хлопцы, давай к столу. Гармошка есть? Я сыграю…
Номах мрачно ходил по хате, растирал пальцами красные больные глаза.
- …А рот у него открытый, будто поет! - пьяно засмеялся Тарновский. - И ни волос, ни ресниц, ни бровей. Они выстригли, мураши. Слышь, Аршинов! Петр Андреич! Ты куда? Погодь, расскажу. Побрили, говорю… Наголо. Снуют, туда-сюда, туда-сюда… Как маковые зерна.
Он навалился локтями о стол, засмеялся с пьяной добротой.
- Смешные такие, мураши эти… Я когда пацаном был, любил на них смотреть. А то, бывало, возьмешь травинку, потычешь ею в муравейник, а те на нее бросаются, хватают, кусают. Будто собаки, ей-богу. Потом оближешь, кислая…
СОН НОМАХА. ОБЫЧНЫЙ ДЕНЬ
С утра Номах махал лопатой на току, подавал зерно в раскрытую пасть веялки, чтобы оно, очищенное от сора и пыли, просыпалось в высокие, в рост человека, бурты.
- Веселей, веселей, батька! - покрикивали ему загорелые до цвета мореного дуба, по пояс голые парни. - Это тебе не с "максима" пулять.
- Да я любого из вас что в стрельбе, что в работе уделаю! - отвечал он и нажимал на лопату.
Литые бугры мускулов перекатывались на плечах работников, тек пыльный поток зерна к веялкам, выплескивался наружу чистым, почти сияющим.
Стекали капли пота по пропыленным лицам, бежали щекочущими насекомыми по позвоночнику, опускались из подмышек вдоль ребер.
Привезли обед, раздали тарелки. Номах уселся под навесом рядом с другими крестьянами. Они ели обжигающие щи с плавающими на поверхности золотыми червонцами жира, хлебали, подначивая друг друга, жадно пережевывали куски волокнистого мяса, раззадоренные нелегкой, но радостной работой.
- Что, батька, осилишь еще полдня? - спросили селяне, когда закончился обед.
- Я не только полдня, я еще и девок ваших вечером осилю! - зубоскаля отозвался Номах.
- Плохо ты наших девок знаешь, - был ему ответ. - Ты любой из них на один зуб. Потом еще добавки попросит.
- Это после вас добавки просят. А у меня пощады выпрашивают.
Они смеялись.
И не было в их словах ни грана злобы или желания унизить собеседника.
Чистыми были их слова и мысли.
И текло живое золото из широких хоботов разлапистых неуклюжих машин, тек пот по спинам бывших бойцов, а теперь простых тружеников, текли ветра над степью, переплетались струи тихой реки в низине недалеко от тока…
Прискакал конопатый малец на рослом скакуне.
- Батька, директор школы зовет тебя! - крепко держась за гриву гарцующего коня, крикнул он.
Конь вытанцовывал под ним, бил копытами землю, оставляя отпечатки подков.
- Что там за дело?
- Выпускной, батька. Просят тебя речь сказать ученикам.
- Что, справитесь без меня, тщедушные? - Батька бросил лопату в склон бурта, словно острогу в бок рыбины.
- Теперь вряд, - откликнулся маленький приземистый, словно табурет, мужичок.
- Что так? - Номах вытер лоб.
- Да пошутковать не над кем. Заскучаем.
- Я вам заскучаю!..
Номах вошел под поток зерна, словно под дождь, поднял лицо, вскинул руки.
- Эх, хорошо!..
Вышел, вытряхнул на ходу из штанов зерна и, как был, босой, отправился в школу.
- Батька, рубаху хоть надень! - крикнул ему мужичок.
- Ах, ты ж, забыл совсем.
Номах на ходу натянул рубаху, вскочил на горячую от солнца и скачки спину коня и понесся к школе.
Он встал перед учениками, оглядел их загорелые серьезные лица.
- Ну что, парни и девчата. Вот и окончили вы учение. Учились хорошо, знаю. Об одном прошу, не посрамите и дальше тех, кто погиб в этой степи за вашу свободу. Ради вас революция затевалась, готовилась и свершалась. Вы теперь граждане вольной анархической республики, где нет ни угнетения, ни принуждения, ни рабства. Реки крови и свинца были пролиты за нее. Тысячи и тысячи замечательных парней и девчат стали черноземом. Так не посрамите их память! Не предайте!
- Не предадим, батька! - пробежал по рядам плотный упругий гул.
- Вперед, хлопцы, вперед, девчата, - глотая комок, образовавшийся вдруг в гортани, сказал он. - Теперь ваше время наступает. Мы становимся прошлым. Вы настоящим.
Он жал руки детям анархической страны, смотрел в глаза пытливым внимательным взглядом.
- С богом… Удачи… Не предайте… Верю в вас…
Рядом обнимали выпускников, жали им руки его друзья и братья: Аршинов, Щусь, Левадный, Попов, Волин, Семенюта…
- Батька, а это новобранцы, если так можно сказать.
Номах обернулся. Учитель, здоровый, добродушный, весь словно бы слепленный из яблок, дынь и арбузов, стоял в окружении шестилеток.
Те смотрели на Номаха, как на актера кино или деда Мороза.
- Что, знаете, кто я? - спросил Номах.
- Да! - заверещали. - Ты батька Номах.
- А это знаете, кто? - он показал на Феодосия.
- Это дядько Щусь!
- Ух, какие вы! Все знают. А это? - указал на Аршинова.
Наступила тишина и вдруг кто-то громко и картаво заорал:
- Это дядько Аушинов!
- Дядька Аршинов! Дядька Аршинов! - заголосили остальные звонкой стаей.
- Ах, вы ж молодцы! - и сам закричал Номах.
Схватил ближайшего пацаненка, в белой, как лист бумаги, рубашонке и с яркими, как незабудки, глазами, и подбросил вверх. Высоко-высоко, в такие дали, где было лишь солнце, стрижи да жаворонки. Ребенок раскинул, будто в полете, руки, задохнувшись открывшимся простором. В глаза ему ударила распахнувшаяся степная воля, перевитая лентами рек, окропленная пятнами перелесков, разбитая ветвистыми оврагами и накрытая синей невесомостью неба…
ПРОВОДЫ
- Натаха, проспали! - Колька заполошно подскочил на кровати, ничего не соображая и видя только залитую ярким, как цветок одуванчика, светом хату.
Наташка, всклокоченная, с сонным рубчиком от подушки поперек щеки, подскочила следом за ним.
- Куда проспали? Чего несешь, куролес?
- В войску я поступил! В войску! Забыла? Эх ты, колода!
Невысокий, плотный, как чурбачок, Колька прыгал на одной ноге, силясь попасть в штанину и никак не попадая.
- Да пропади ты!.. - по-детски капризно крикнул он и, не удержавшись, с размаху грохнулся об пол.
- Убился? - подлетела к нему Натаха.
- Потылком ударился, - сообщил муж, растирая ушибленное место.
Конопатое, скуластое, с острым подбородком лицо Натахи смотрело испуганно.
- Больно, Коляк?
- Щекотно! - крикнул он на нее тонким голоском. - Поесть собери! Выступаем скоро. Это ж войско. Никто меня одного ждать не будет.
- Я щас.
Натаха, как была в белой ночной рубахе, едва доходящей до смешных костлявых коленок, метнулась к печке, где с вечера стоял чугун с картохами.
- Да соли, соли не забудь! - напомнил муж, вставая.
- Сделаем, Коляк. Я разве не понимаю? Еда без соли как конь без воли. Без снега не зима, без соли не еда, - приговаривала она, мечась по хате и колотя пятками по деревянному полу.
- И сала! Был там шматочек приготовлен.
- Помню. Все как надысь договаривались. Проспали, это надо!.. Я отродясь не просыпала, а тут на тебе. Вот стыдобушка…
- Все ты! - продолжая одеваться, выговаривал ей Коляка. - Давай в "люблю" играть да давай. Вот всю ночь и проигрались.
Натаха, тощая, как палка, с торчащими во все стороны волосами, захохотала, прикрыв рот.
- До петухов ведь, Коль. До третьих! - с трудом произнесла она и присела от смеха на пол.
Николай застыл на полдороге с незатянутым ремешком в руках, помолчал, вспоминая, и сам стал смеяться вслед за женой.
- Ага! Давай да давай…
Вскоре он уселся рядом с Натальей, не в силах стоять.
- Я… говорю, светает уж… а ты…
- А я… давай…
- Уже окошко… все красное стало… - запрокинув голову к потолку, смеялся он.
- А я… опять…
- А ты… опять…
- Под тобой, Коляк… лавка, и та плясать будет…
- Так это ж ты… меня раззадорила… ты…
- А я не думала… что так-то выйдет…
- Как выйдет?..
- Да что понравится… так-то…
Они в изнеможении упали на пол и хохотали до слез, до сведенных животов. Стекла звенели от их голосов, пол гудел.
- Ой, уморил… ой, мамочки…
- Я что… все ты…
Отдуваясь и вздрагивая от последних приливов смеха, насилу угомонились.
- Натаха, я ж опаздываю, тудыть твою печку!
И они снова заметались по дому, суматошно и бестолково собирая Николая на войну.
- Коляк? - окликнула его Наталья, завязывая узелок с солью.
- Чо?
- А тебя там точно не убьют?
- Кого? Меня? Нет, - как о чем-то давно решенном заявил он.
- А бабы гутарят, убить могут, прям легко.
- Ты баб меньше слушай. Видела мое ружжо-то?
- Видала.
- Как влуплю, все будто сливы попадают.