Он приближался очень медленно, нарочно цепляя ногой за ногу, как паралитик. Однажды в парке нянька забыла про него, и его избили какие-то ребята, но в тот раз он ничего не подозревал до самой последней минуты. А теперь он почуял сильную вонь и услышал возню за забором. Он остановился в нескольких шагах от загона и помедлил - бледный, но полный решимости.
Трое мальчишек не двигались. Казалось, с ними что-то произошло. Они смотрели поверх него, как будто сзади к нему кто-то подкрадывался, но он боялся повернуть голову, оглянуться назад. Веснушки у них были бледные, а глаза - серые и застывшие, как из стекла. Только уши у них подергивались. Наконец тот, что стоял посередке, сказал:
- Она нас убьет. - Потом разочарованно отвернулся, влез на забор, перевесился через край и заглянул внутрь.
Бивел сел на землю и с облегчением улыбнулся ребятам. Тот, что сидел на заборе, свирепо на него уставился.
- Эй, ты, - сказал он, - погляди на поросят, а не можешь влезть, так подыми нижнюю доску, оттуда позырь. - Тон у него был очень великодушный.
Бивел видел поросят только на картинках, он знал, что это толстые розовые зверушки с бантиками, круглыми улыбчатыми мордами и загнутыми хвостиками. Он нагнулся и нетерпеливо дернул доску.
- Тащи сильнее, - сказал младший. - Она хорошая, гнилая. Гвоздь вытащи.
Он вытянул из мягкого дерева длинный бурый гвоздь.
- Теперь подними доску и посмотри ей в… - начал спокойный голос.
Бивел отодвинул планку, и чья-то харя, серая, мокрая, смрадная, просунулась в дыру, толкнула его в лицо, опрокинула на спину. Что-то захрапело над ним, навалилось на него, перевернуло, поддало в зад, отбросило прочь в желтую траву и затопало.
Трое Конинов смотрели на него, не трогаясь с места. Тот, что сидел на заборе, прижал ногой к дыре оторванную доску. Их серьезные лица не то чтобы повеселели, а разгладились, словно ребята немного отвели душу.
- Мамка ругаться будет, что он хрюшку выпустил, - сказал самый маленький.
Миссис Конин была на заднем крыльце, и Бивел угодил ей прямо в руки.
Боров, пыхтя, забежал под дом и там затих. А мальчик ревел минут пять и все не мог остановиться. Наконец она его успокоила и принесла ему завтрак; ел он, сидя у нее на коленях. Боров влез на крыльцо и заглядывал в дом сквозь стеклянную дверь, угрюмо нагнув голову. Он был долгоногий, горбатый, с обгрызенным ухом.
- Пошел вон! - крикнула миссис Конин. - Ну прямо копия мистера Парадайза, у которого бензоколонка. Ты его сегодня увидишь. У него рак над ухом. Каждый раз туда приходит, все доказывает, что его не исцелили.
Свинья постояла на крыльце, глядя на них заплывшими глазками, и медленно отошла.
- Не хочу я его видеть, - сказал Бивел.
* * *
Они шли к реке - миссис Конин с Бивелом впереди, за ними трое мальчишек в ряд, а позади - длинная Сара-Милдред, которая покрикивала на ребят, когда те выбегали на дорогу. Казалось, по обочине шоссе плывет остов лодки с раздвоенным носом. А в отдалении плыло белое воскресное солнце и торопливо пробиралось сквозь пенное серое облако, будто желая их догнать. Бивел шел по самому краю дороги, держа миссис Конин за руку и глядя в оранжево-красный кювет.
Он думал: хорошо, что нашли миссис Конин, она будет забирать его на целый день, а не сидеть с ним дома или в парке, как обыкновенная нянька. Когда уходишь из дому, больше узнаёшь нового. Сегодня утром он уже узнал, что его сделал плотник по имени Иисус Христос. А раньше он думал, что не плотник, а доктор Слейдуол, толстяк с желтыми усами, который делал ему уколы и звал его Гербертом, но это, наверно, была шутка. Дома все время шутили. Раньше, - если бы Бивел над этим задумался, - он решил бы, что Бог - такое же слово, как "ой", "тьфу", "черт", или что так зовут человека, который их когда-то надул. А сегодня, когда он спросил у миссис Конин, кто это такой на картинке, одетый в простыню, - она посмотрела на него, разинув рот. Потом сказала:
- Это Бог, Иисус Христос, - и опять разинула рот.
Минут через пять она встала и принесла из другой комнаты книжку.
- Гляди, - сказала она, - ее моя прабабушка читала. Я с ней ни за какие миллионы не расстанусь. - Она провела пальцем по бурым буквам на замусоленной странице.
- Эмма Стивенс Окли, тысяча восемьсот тридцать второй год, - сказала она, - другой такой нигде не сыщешь. И каждое слово здесь - чистая евангельская правда. - Она перевернула страницу и прочла название: - "Жизнь Иисуса Христа. Для детей". - И начала читать вслух.
Книжка была маленькая, светло-коричневая, с золотыми краями; пахло от нее замазкой. В ней было много картинок; на одной плотник выгонял из человека стадо свиней. Это были настоящие свиньи, серые, немытые, и миссис Конин сказала, что все они сидели в одном человеке. Кончив читать, она дала ему книжку; он примостился на полу и снова стал разглядывать картинки.
Перед тем как отправиться на реку, он незаметно спрятал книгу в подкладку пальто. Теперь одна пола свисала ниже другой. По шоссе он шел задумчиво и спокойно, а когда они свернули на глинистый, красный, вьющийся среди жимолости проселок, он принялся скакать, тянуть ее за руку, словно хотел вырваться и поймать катившееся впереди солнце.
Они сошли с проселка, пересекли поросшее рыжей травой поле и вступили в тенистый лес, где земля была мягкая от опавших сосновых игл. Он никогда не бывал в лесу и шел осторожно, оглядываясь по сторонам, словно в незнакомом городе. Тропа, усыпанная хрусткими красными листьями, петляя, сбегала с холма. Раз поскользнувшись, он схватился за ветку, и из черноты дупла на него глянули два застывших золотисто-зеленых глаза. У подножия холма лес вдруг расступился, и открылось пастбище, испещренное белыми и черными фигурками коров, уходящее вниз, ярус за ярусом, к широкому оранжевому потоку, посреди которого, словно алмаз, было вправлено отражение солнца.
У берега, сгрудившись, стояли люди и пели. Позади них были расставлены длинные столы, а на дороге, ведущей к реке, ждали грузовики и легковые машины. Миссис Конин, заслонив ладонью глаза от солнца, увидела, что проповедник уже стоит в воде, и прибавила шагу. Она кинула корзинку на стол и подтолкнула сыновей вперед, в гущу народа, чтобы они не околачивались возле еды. Держа Бивела за руку, она стала проталкиваться к реке.
В воде, шагах в пяти от берега, стоял проповедник - высокий парень с красным платком на шее, без шляпы, в голубой рубашке и брюках защитного цвета, закатанных выше колен. У него были светлые волосы и на впалых щеках - светлые курчавые бачки. Река бросала на его костлявое лицо багровые отсветы. На вид ему было лет девятнадцать. Он пел, сцепив руки за спиной, запрокинув кверху голову, и его высокий гнусавый голос поднимался над разноголосицей толпы.
Он закончил гимн на высокой ноте и замолчал, потупившись, переступая с ноги на ногу. Потом окинул взглядом людей на берегу. Они сбились тесной толпой, и лица их были торжественны и полны ожидания. Он снова переступил с ноги на ногу.
- Знаю я, зачем пришли вы, или не знаю? - сказал он. - Если вы пришли не к Иисусу, вы не ко мне пришли. Если вы пришли омыть в реке свои язвы, вы пришли не к Иисусу. Не оставить вам вашу боль в реке. Я никогда никому не сулил исцеления. - Он замолчал и поглядел на свои колени.
- Я видал, как ты исцелил женщину, - закричал вдруг пронзительный голос из толпы. - Видал, как она поднялась и ушла, а пришла она хромая!
Проповедник поднял ногу, потом другую. Казалось, он вот-вот улыбнется.
- Ступайте домой, если вы пришли за этим, - сказал он. Потом поднял руки и закричал: - Слушайте, что я скажу вам, люди! Только одна есть река - Река Жизни, и течет в ней кровь Христова! В нее сложите боль вашу, люди, - в Реку Веры, в Реку Жизни, в Реку Любви, в могучую Реку Крови Иисусовой!
Голос его стал мягким и напевным.
- Все реки выходят из нее и возвращаются в нее, как в океан-море. Если веруете, то сложите боль вашу в эту Реку - и очиститесь, ибо Река создана, чтобы смыть грехи ваши. И Река эта полна боли, и течет она медленно в Царство Божье, медленно, как этот древний красный поток у ног моих.
- Слушайте, люди, - говорил он. - Я читал у Марка о прокаженном, я читал у Луки о слепом, я читал у Иоанна о мертвом. Вы слышите, люди? Река эта красна от крови - той крови, что очистила прокаженного, отверзла очи слепому, подняла с одра мертвого! Вы, страждущие! - закричал он. - Сложите страдания ваши в Реку Крови, в эту Реку Боли, и смотрите, как понесет она их в Царство Господне.
Во время проповеди Бивел сонно водил глазами по небу, глядя, как в безмолвной высоте кружат две птицы. На другом берегу стояла низкорослая, красная с золотом лавровая роща, а за ней - холмы темно-синего леса, откуда кое-где выбивались в небо одинокие стволы сосен. А еще дальше, на склоне горы, бородавчатым наростом лепился город. Птицы кругами спустились на верхушку самой большой сосны и сидели там, нахохлившись, словно подпирая спинами небо.
- Если в Реку Жизни хотите вы сложить вашу боль, придите, - сказал проповедник. - Сюда сложите скорбь вашу. Но не надейтесь избавиться от нее навсегда, ибо эта древняя красная Река не кончается здесь. Нет, люди! Эта древняя красная Река страданий течет в Царство Божье. Креститесь в ней, сложите в нее вашу веру и боль вашу, но знайте - не эта мутная вода спасет вас. На этой неделе я объездил всю реку. Во вторник я был в Форчун Лейке, на другой день - в Айдиле, в пятницу мы с женой поехали в Лулавиллоу, навестить одного больного. И люди там не увидели исцеления, - сказал он, и лицо его побагровело. - Я им этого и не сулил.