- Твой отец всучил мне этого проклятого жеребца… Дескать, что хочешь делай, а приучи его к плугу.
- Говори тише, как бы в доме не услышали. Отец меня убьет. Сегодня я еле выбралась. Притворилась, что хочу спать, и выскользнула через кухню. Что за жеребец?
- Тот, которого Арчил вывел на соревнования в Телави.
- А, знаю, знаю! Он еще сбросил Арчила и чуть не затоптал. У Арчила что - рука вывихнута? Как он, поправился?
- Не знаю, не видел его. Какого дьявола он на необъезженную лошадь садился?
Девушка тихо засмеялась:
- Ты, Реваз, на всех сердит: на моего отца, на Арчила, на лошадь, на всю деревню… Кажется, даже на меня.
Реваз помолчал немного, потом спокойно сказал:
- На тебя я еще никогда не сердился. А жеребец - бешеный, отъелся на горной траве, узды не знает. Разве можно, едва объездив лошадь, водить ее с плугом по винограднику, в междурядьях? Беднягу Иосифа Вардуашвили она так саданула копытом, что чуть колено ему не раздробила. А потом укусила в плечо. В трех местах разорвала проволочные шпалеры в винограднике и два кола из земли выдернула. Тут я наконец разозлился и изломал об нее хворостину. А она как понесет - прямо с плугом; зацепилась за большой вяз, что стоит на проселке возле виноградника Кондахасеули, разодрала упряжь и ускакала в поля. Весь день мы за нею гонялись, поздно вечером, в сумерках только поймали.
Девушка села на траву и натянула юбку на колени.
- Удивительное дело, ей-богу, сам себя не узнаю! Нем как рыба, и все равно корят, заладили: помолчи да не кричи.
- И не надо, Реваз! Все село кипятком тебя называет. А ты не кипятись, умоляю, никогда не кипятись. Вот, невзлюбил моего отца - почему, спрашивается? Слушайся его, Реваз, не перечь. Ты же знаешь, он под стать тебе, человек упрямый, будет стоять на своем. Хоть ради меня не спорь с ним. Он ведь мне ближе всех на свете. Кто у меня есть, кроме него? Только ты да тетка моя. Его обида - моя обида, его радость - моя радость, его горе - мое горе. Без него мне и жизнь не в жизнь. Этой весной я еле дождалась конца занятий, так тянуло домой… Готова была хоть остаться на втором курсе. Да ты сам знаешь… Скучаю без отца, не могу без него - ведь он мне и отец и мать. А я слабая, Реваз. И врачи все мне советуют отдохнуть год-другой, не велят заниматься. Я бы и рада была не расставаться с теми, кого люблю. Но я не вынесу, не вынесу, если вы будете так враждовать. Третьего дня я потому дожидалась тебя, что хотела спросить: отчего ты так себя держишь с моим отцом? за что ты его не любишь?
Реваз погладил ее по голове и ничего не ответил.
- И он тебя не любит, - вздохнув, продолжала девушка. - У вас у каждого своя печаль, одна, а я должна за обоих печалиться. Зачем ты сердишь его, почему не даешь людей в помощь полеводческим бригадам? Ведь у твоей бригады все работы уже закончены?
Реваз улыбнулся.
- Он уже успел тебе нажаловаться?
- Нет, это птичка мне весть принесла. Он ничего о нас не знает. А если узнаёт, то, наверно, страх как рассердится и огорчится. Реваз, почему ты не постараешься, чтобы он тебя полюбил?
- Я люблю всех, кто достоин любви… А твой отец хорошо знает, что лишних рабочих рук в моей бригаде нет и что дела у нас всегда хватает. И еще много чего он знает лучше, чем я.
Девушка опечалилась.
- И все-таки не понимаю, Реваз, что ты имеешь против него? Разве не он организовал в Чалиспири первый колхоз? Где ты найдешь в нашем районе другого человека, который бы столько лет беспрерывно руководил колхозом? Двадцать четыре года он работает председателем.
Реваз улыбнулся:
- Был перерыв. Он целых пять лет сидел председателем сельсовета в Напареули.
- Ну так что же? - не сдавалась девушка. - Все равно получается двадцать лет. Давай посчитаем. Колхоз в нашем селе основался… - Она снова запнулась и, подняв голову, спросила: - Когда был основан колхоз, Реваз?
Юноша отмахнулся:
- Незачем высчитывать. Я и так знаю - опыт, у твоего отца большой. Но в одном он все же не прав.
- В чем? Ну, в чем? - заволновалась девушка. - В районе он считается передовиком. Планы перевыполняет. Благодарность ему объявляют чуть ли не каждый год, а теперь, говорят, колхоз премируют легковой машиной, если урожай будет убран в срок. Ну, так в чем же он не прав? О Реваз! - Девушка взяла мозолистую руку парня и нежно прижала ее к своей щеке. - Я вас обоих люблю, очень люблю, пожалуй, больше, чем саму себя. Я ведь ради тебя, Реваз, пошла на все, ни перед чем не остановилась и приняла тебя таким, какой ты есть. А ты не хочешь принять моего отца таким, какой он есть. О, полюби его, любимый мой, полюби ради меня!
Горячие губы девушки обожгли руку Реваза.
- Разве я поп Ванка, что ты мне руку целуешь?
Парень осторожно высвободил руку, провел по ней ладонью другой руки и, ощутив оросившую ее теплую влагу, заговорил еще ласковей:
- Не плачь, Тамара, не плачь, не надо. Без тебя я жизнь ни в грош не ставлю, но твой отец… Знаешь что, Тамара?.. Ну, а если бы я объявил тебе, что послал в Подлески шесть человек жнецов и трех сноповязов, что бы ты тогда сказала?
- Куда это - в Подлески?
- Туда, куда отец твой велел.
- Что сказала бы? Да ничего, Реваз. Просто поверила бы.
- Ну, так это правда. Оттого я и опоздал сегодня к тебе, что ходил на гору проведать их. Очень хорошо поработали, никто не мог бы их упрекнуть.
Девушка медленно подняла на Реваза большие глаза. Улыбка тронула ее губы.
- Реваз, ты очень хороший, ты…
Она вдруг умолкла, вскочила с быстротой молнии и замерла.
На лестнице послышались шаги. Потом стукнула калитка и неподалеку тревожно заскулила собака.
- Уходи, Реваз, скорее!.. Отец во дворе. Может, заметил, что меня нет, и вышел искать. Скорей, Реваз, скорей!
Парень встал, обнял девушку за плечи. Потом неторопливо пересек освещенную луной полосу между каштаном и изгородью.
У перелаза он на мгновение остановился и, обернувшись, сказал так, чтобы слышно было ей одной:
- Но только ты знай - я послал людей в поле не ради твоего отца, а потому, что дело этого требовало.
5
Хатилеция брел по деревенской улице. У самой окраины острый глаз его заметил под высоким кленом какую-то неясную тень.
- Эй ты, кто ты такой? Чего торчишь там, словно столб межевой?
Тень не отозвалась.
Хатилеция посмотрел внимательней и спросил еще раз:
- Ты что, грузинского языка не понимаешь? Кто ты такой, спрашиваю.
- Что тебе от меня нужно, дедушка Ило? Сижу себе тут, никому не мешаю… Или, может, помешал тебе?
Старик сразу узнал по голосу, кто это. Он направился к клену, хотел перешагнуть через канаву, тянувшуюся вдоль улицы, но не рассчитал ее ширины и плюхнулся обеими ногами в воду.
Сидевший под кленом поспешил ему на помощь. Но старик управился сам - кое-как вылез из канавы и, хлюпая зачерпнувшими воду чувяками, подошел к клену.
- Здравствуй, Закро!
- Здравствуй, дедушка Ило.
- Ну, что ты тут притулился? Опять крали своей дожидаешься? - И Хатилеция ухмыльнулся так ехидно, что у бедного влюбленного парня упало сердце.
- А тебе что за дело, дедушка Ило, кого я тут дожидаюсь? Что тебе до меня и до моих забот? Ходишь по гостям, веселишься, ешь, пьешь, поешь, хмелеешь и радуешься жизни… Какая тебе печаль - сижу я тут или нет? Ну и пусть себе сижу - тебе-то я не мешаю? А если мешаю - скажи! Сразу же встану и уйду.
Хатилеция заметил, что парень под хмельком, и заговорил уже более ласково:
- Ну с чего ты взял, сынок?.. Никому ты не мешаешь, да и как ты можешь мне мешать? Моего ты не ешь, моего ты не пьешь. Я так просто спросил, к слову пришлось. Жалко мне стало, что ты тут один сидишь. И ведь зря сидишь, клянусь благословенным саперави, которого ты выпил. Девушка-то давно уж дома и, верно, сейчас уже сладко похрапывает.
Закро вскочил.
- Откуда ты знаешь, дедушка Ило?
- Знаю, откуда ни на есть, а знаю. Нынче она заходила к Сабеде и оттуда верхами, мимо Шамрелашвили, пошла домой.
- Да нет же, дедушка Ило! Я видел ее в читальне. Не могла она здесь не пройти!
Хатилеция присел под деревом.
- Говорят тебе, из читальни она пошла к Сабеде. Ну, а оттуда уж домой.
Сообразив, что дедушка Ило, по-видимому, говорит правду, Закро плюхнулся на траву, обхватил руками колени и уткнулся в них лицом.
Хатилеция развязал кисет с табаком, достал трубку, набил ее и закурил.
- Эх, вот она, молодость!.. И я такой же неуемный был в свои молодые годы. Там, где теперь дом твоей крали, жил тогда один генерал. Дочка у него была - писаная красавица. Однажды я встретил ее на алавердском престольном празднике. Взглянула на меня так, что я прямо просом рассыпался. Эх, вот что за штука любовь! Злой я был, как зверь, а стал сразу смирный, сладкий, что твой кишмиш. Как раз шел девятьсот пятый год. Повидал я Харебу, Гогию. И Годердзи уговорил. Из Магранского леса спустился Замбили мне на подмогу. Да только не успел я девушку увезти - опередили меня, выдали ее замуж в Ожио, за князя Андроникашвили.
Закро знал, что дедушка Ило все это сочинил тут же, на месте, но так приятно было ему слушать старика, что он и слова не проронил, не позволил себе проявить недоверие.
- А какая девушка была - эх! - вздохнул от души рассказчик и затянулся трубкой. - Не девушка, а джейран! Но все же до агронома нашего ей было далеко.
Хатилеция глянул искоса на сидевшего рядом парня - тот поднял голову. И старик продолжал, будто бы размышляя вслух и не помня о собеседнике: