Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
- Упаси… помилуй… вот те хрест, - бессмысленно молится баба.
- Симушка, кажись, и Мотюнька с Мишуткой, а где ж Сысой?
- Ох хрест, ох хрестушка батюшка… помилуй…
Симка, увидав мать и деда, стремглав летит к ним. Мать так и присела не то от радости, не то от испуга… Нет, такие страдальческие лица не умеют выражать радости - они раз застыли на испуге и боязни, да так уж и отлились навсегда в испуганную, так сказать, форму.
- Мотри, мамка, мотри! - радостно бросается к матери Симка, распахивая рубашку на груди.
Мать припала бледным, остекленевшим от долгого голодания лицом к лопуху, прикрывавшему белокурую голову сына, и дрожит.
- Мотри - ко, на гайтане! - настаивает Симка.
- Что… что, родной?
- Ялтын царской.
- Ох, Господи!
- Сам царь подарил и по головке погладил… Это - царско жалованье.
Подошла артель. Стали здороваться. Сбежались бабы и ребятишки с соседних домов. Пошел шум по всему поселку - хлопанье дверей, скрип калиток и ворот, возгласы баб, писк и плач ребятишек, лай собак, которые более всех животных интересуются человеческими делами и разделяют их радости.
- Здорово, здорово, Сысоюшка, здравствуй, внучек Симушка, здорово Агапушка, - шамкал Симкин дед, обращаясь то к сыну своему, щадроватому Сысою, то к внучку, то к другим сельчанам, то к ратному. - С коих местов топерь, Агапушка, с Олонца?
- Нету, с самово Шлюхина-града, - отвечает ратный.
- Что ж это за град такой? Не слыхивал такова отродясь.
- Новый, значит, град, с немецкой кличкой - Шлюхин…
- Шлюхин - ишь ты, таких на святой Руси не бывало: Хлынов-город есть, холопий, а Шлюхина-града на Руси не бывало.
- Да это наш Орешек, что под шведом был, а теперь опять наш, - пояснил Сысой.
- Укрепа такая - Шлюхина крепость, - дополнил ратный.
- А царя видали?
- Как не видать, батюшка! Сам - от Симку по головке гладил и денег пожаловал…
- Вот, дедушка, царский ялтын… вот он, - хвастался Симка перед дедом. - Я в лапоть мышь посадил да с лаптя баркас справил, на воду пустил, оснастил, а царь и увидал…
Издали откуда-то донеслось звяканье колокольчика. Все стали прислушиваться - напряженно прислушиваться, ибо все опытом жизни испытали, что медь, отлитая в колокол, реже звонит к добру, чем к худу.
- Ямской, - пояснил ратный, прикладывая ладонь к уху, - казенный.
- Валдайской голос, - добавил Сысой щадроватый. - Ишь звонец какой…
- Кто и зачем бы, - спрашивали другие, недоумевая и вглядываясь в дымчатую даль.
- Не к добру… к худу, - заключали бабы, более чуткие сердцем.
А звонец заливался все явственнее и явственнее. Показалась и ямская тройка со стороны белоозерской дороги.
- Пристав, братцы… Опять некрутчина али бо что хуже.
- Да уж хуже нашего-то и на земле не растет, и на воде не плывет…
- Помилуй Господь!.. О-о-хо - хо!
Тройка приближалась. Видны уже были фигуры едущих. Ямщик с кудрявыми перьями тетерева хвоста на шляпе дико гикал на тощих коней, которые неслись скорее по силе инерции, готовые упасть и тут же околеть, чем вследствие быстроты своих ног.
- Батюшки! Пристав! - ахнули мужики.
- А с ним и екимон наш, матыньки, ох! - охали бабы.
Тройка остановилась на всем скаку. Взмыленные кони тяжело дышали, вздымая свои тощие бока.
- Здесь Сысой Щадровит? - крикнул с телеги "отец екимон", тощий, словно высосанный чернослив, монашишко.
Все молчали, сняв шапки и испуганно переминаясь на месте.
- Молитесь Богу - царская милость к нам пришла, - продолжал отец екимон, высаживаясь из телеги.
Сысой Щадровит - рябой мужик, прозванный за свою рябоватость Щадровитым, - выступил вперед, низко кланяясь и боясь взглянуть на пристава. Последний, вынув из кожаной переметной сумы бумагу и развернув ее, сам снял шапку.
- По указу его царского величества! - сказал он громко. - Царь-государь, его пресветлое величество Петр Алексеич указал: Сысойки Ивлева сына Щадровитова сына Симонку взять к Москве в ноги… ногиваторы…
Мать Симки, обхватив белокурую голову сынишки, казалось, замерла от ужаса: глупая баба не знала, что ее сынишку берут на такое великое царское дело, которого сам пристав не в состоянии выговорить… Бедные люди!
XI
Нужно было иметь необыкновенную, невероятную и положительно нечеловеческую крепость организма и в то же время страшную упругость воли, чтобы осиливать разом столько дела, и притом дела векового, сложного, крупного, чтобы дело это, которое в продолжение столетий вываливалось из косных рук всей России, не вывалилось уже более из мозолистых рук - клещей невиданного и неслыханного рабочего порфироносца, нужно было обладать большим, чем в состоянии вместить в себе дух и тело одного человека, чтобы успевать делать столько, сколько делал разом бессонный, безустанный, безжалостный и к себе и другим молодой, тридцатилетний царь - невиданный в летописях всего мира и всех народов экземпляр человека, когда-либо сидевшего на троне. Перевернув вверх дном весь строй жизни огромного государства, строй, сложившийся исторически и покоившийся на самых непоколебимых в мире столбах, на массовых обычаях, верованиях и привычках, подставив под все, под чем разрушены были старые устои, новые устои и укрепы, наметив и загадав дела вперед на целые столетия и делая разом сто дел, стуча своим мозолистым кулаком разом и на юге, и на севере, и на востоке, и на западе, чтоб пробить в московской, более неподатливой, чем китайская, стене международные продушины, вырвав у турок клок южных морей, а у шведов клок северных, заложив себе новую столицу у нового моря, чтобы развязаться с постылою, ошалелою от долгого сна Москвою, переболев в то же время своею суровою душою и несутерпчивым сердцем о том, что он нежданно-негаданно открыл в проклятом кармане проклятого Кенигсека, царь по возвращении летом 1703 года из вновь заложенного "Питербурха" в Москву, чувствовал необходимость в отдыхе, в развлечении, не забыв в то же время послать Мазепе бочонок ягоды - морошки, выросшей в "новом парадизе", и отправить куда-то на Белоозеро за каким-то мальчишкой Симкой гонца "по нарочито важному делу"…
И вот царь развлекается, отдыхает. Он сидит в своем рабочем кабинете, заваленном бумагами, книгами, ландкартами, чертежами, заставленном глобусами, моделями кораблей и машин, образцами всевозможных руд, камней и почвы, бегло набрасывает на бумаге новый костюм для "всешутейшаго патриарха князь-папы" к предстоящему всешутейшему, всепьяннейшему и сумасброднейшему всероссийскому собору. А Меншиков, сидя против него, тихо читал что-то по складам, с трудом разбирая написанное.
- Это ты Мазепино доношение по складам твердишь, Алексаша? - не глядя на него, спросил царь.
- Нету, государь, прожект кондицыи с поляками насчет полковника Палия… Черничок прочитываю, государь.
- А… а ну, чти вслух…
Меншиков начал читать, спотыкаясь на каждом слове: "Понеже его королевское величество…"
- Который артикул? - перебил его царь.
- Четвертый, государь.
- Ну чти, да не спотыкайся.
- "Понеже его королевское величество и светлая Речь Посполитая по причине нынешних обстоятельств сами против непослушного своего подданного, Палия, права изобрести никак не могут, потому от его царского величества, как друга, соседа и сильного союзника…"
- Знай наших, Алексаша! - снова перебил царь. - Вот мы и сильные стали…
- Точно, государь, - могуществен ты…
- Ну скандуй дальше.
- "… и сильного союзника в таковом деле просили вспоможения, - продолжал нараспев Меншиков. - И так, по силе оного союза, его царское величество принимает то на себя, что Палий, добрым ли, или худым способом, принужден будет в области, крепости и города…"
При последних словах Петр поднял свою львиную голову, и лицо его нервно дернулось.
- Постой, Алексаша… Похерь слово "области" - будет с них крепостей и городов… Поляки и со своими областями не умеют управиться, а уж об этих бабушка надвое сказала, - пояснил он, как-то странно улыбаясь.
Меншиков, взяв перо, похерил слово "области", да так усердно, что продрал бумагу.
- Ну кончай - пора и за дело…
- "…крепости и города, взятые во время бывших недавно в Украине замешательств, возвратить, и оные его королевскому величеству и Речи Посполитой без всяких претензий, как наискоряе быть может, а по крайней мере до предыдущей кампании, отдать, обещая Палию вечное забвение, если насильно захваченные в оных замешательствах крепости добровольно отданы будут".
- Зер гут…
В дверях показалось молодое женское лицо и тотчас же спряталось. Меншиков покраснел.
- Кто там? - спросил царь.
- Девка Дарья, - отвечал Меншиков, усиленно шурша бумагами.
- Это ты, Дарьюшка? - крикнул Петр.
- Я, государь, - отвечал звонкий голос, - Дарья глупая.
- Что ты, Дарьюшка?.. Что Марфуша?
- Марта Самойловна в здравии обретается, - отвечала, входя в кабинет, кланяясь и краснея девушка.
Это была дворская "девка", фрейлина Дарья Арсеньева.
- Не скучает Марфуша? - спросил царь ласково.
- По тебе скучает, государь… Спрашивает, в каком платье укажешь ей быть на соборе - в московском или немецком?
- В немецком всенаинепременнейше.
Девушка поклонилась и вышла, скользнув светом глаз по лицу и по глазам Меншикова.