- Неужели Скруджа?
- Его. Шел мимо конторы, увидал свет, заглянул в окно, один, как всегда… Говорят, его подручный умирает.
- Дух! - прошептал, задыхаясь Скрудж, - увели бы вы меня отсюда…
- Я вам обещал, - сказал дух, - показать тени прошлого, не пеняйте же на меня, если былое было…
- Уведите меня, - говорил Скрудж, - не могу я больше переносить этого зрелища!…
Взглянул он на духа, увидал, что по непонятному стечению обстоятельств, усматривает он на его лице все былые, знакомые ему лица, - увидал и бросился на него.
- Отстань от меня! Оставь меня! Перестань меня мучить! - кричал он.
Среди возникнувшей борьбы, если можно употребить слово, - "борьба" (потому, что дух и пальцем не пошевелил), Скрудж заметил, что сияние над головой его противника разгоралось больше и больше.
Применя это обстоятельство к влиянию, производимому на него духом, Скрудж ухватился обеими руками за известную читателям воронку-гасильник и нежданно нахлобучил ею призрака, духа. Тот так и присел, на сколько хватило воронки.
Но тщетно налегал Скрудж всем телом на этот гасильник: сквозь его металлические стенки так и пробивались яркие лучи и рассыпались по полу. Скруджа давно уже клонило ко сну; сделал он последнее усилие изнеможенной рукою, - надавил гасильник, и упал на свою постель, - сонный, что мертвый…
Третья строфа. "Второй"
Разбуженный чьим-то богатырским храпом, Скрудж приподнялся на постели, и нечего было ему говорить: "который час?" Сердцем он его почуял: был именно час! Вспомнил Скрудж очень ясно вещие слова Мэрлея, и пробежала у него дрожь от головы до пяток, когда кто-то отдернул у него занавески, прямо с лицевой стороны кровати…
Неугодно ли, господа вольнодумцы, полежать минутку-другую под одною простынею с досточтимым мистером Скруджем?…
Никто не отдергивал занавесок; но из ближайшей комнаты врывался во все скважины какой-то фантастический свет, и Скрудж начал положительно раздумывать: нет ли, и в самом деле, кого-нибудь там, рядом?
Разумеется так: его кто-то даже и позвал. Отворил он дверь, на голос, в ближайшую комнату, вошел со свечкой и увидал вот что:
Увидал он собственную свою гостиную, но значительно измененную. Стены и потолок были затканы сеткой зелени и красовались алыми ягодами, словно в гостиной целая роща поднялась за вечер…
В листочках остролистника, омелы и плюща свет отражался и играл, как в мириадах маленьких зеркал. В камине так и трещал, так и пылал огонь, да такой, что такого огня, никогда, ни в одну зиму, даже и не подозревал тощий, холодеющий камелек "Скруджа и Мэрлея". На полу лежали высокой кучей, чем-то вроде престола: индейки, гуси, всякая дичь и живность, всякое мясо, - поросята, окорока, аршинные сосиски, колбасы, пирожки с фаршем, плом-пудинги, бочонки с устрицами, печеные каштаны, румяные яблоки, сочные апельсины и груши, громадные "крещенские" пироги, - и, за всем за этим, полные аромата пуншевые чаши… Веселый великан - "на показ" заседал, потягиваясь, на диване; в руке у него было что-то вроде светоча, похожего на "рог изобилия", и он его приподнял, когда Скрудж заглянул в полуоткрытую дверь.
- Войдите! - крикнул призрак. - Войдите, не бойтесь… Познакомьтесь со мною, любезный!
Скрудж вошел с робким поклоном: был он уже не прежний хмурый Скрудж, и хотя благосклонным взором глядел на него дух, Скрудж всё-таки не поднимал глаз.
- Я - нынешний праздник! - сказал дух. - Взгляните на меня…
Скрудж почтительно повиновался. Праздник был не то в халате, не то в тунике, но только в чем-то темно-зеленого цвета и с белой меховой выпушкой. Эта одежда была накинута на него так небрежно, что вся его широкая грудь вышла наружу. Ноги также были обнажены, а на голове только и убора, что венок из остролистника, осыпанный алмазами инея. Длинные кудри его черных волос развевались по воле; глаза горели, рука была протянута дружески; голос звучал радостно; все его приемы были положительно непринужденны. При бедре у него висели ржавые ножны без шпаги.
- Вы еще никогда такого не видали? - крикнул дух.
- Никогда еще, - ответил Скрудж.
- Разве вам никогда не случалось столкнуться по дороге с моими меньшими… виноват! - с моими старшими братьями?… Я ведь так еще молод!… - говорил дух.
- Боюсь, право боюсь, что не случалось, - отвечал Скрудж. - А много у вас братьев, дух?
- Да… тысяча восемьсот с чем-то, - проговорил Дух.
- Семейка! - прошептал Скрудж. - Вот так расходец на дом…
Дух приподнялся с места.
- Послушайте! - сказал Скрудж. - Сведите меня куда-нибудь; сегодня я получил такой урок, что вовек не забуду…
- Притроньтесь к моей одежде, - отвечал ему дух.
Скрудж так и вцепился. Остролистник, омела, красные ягоды, плющ, индейки, гуси, дичь, живность, окорока, поросята, сосиски, устрицы, пироги, пудинги, плоды и пунш, - всё разом исчезло. Исчезли также и комната, и огонь в камине, и красноватый отблеск огня, даже и ночь сама, - всё исчезло.
Очутились они уже утром, рождественским утром, на улице. Холодненько было; обыватели разыгрывали несколько дикий, но оживленный концерт, скребя панели перед своими домами и сметая снег с крыш, к вящей радости мальчишек, восторгавшихся этими искусственными лавинами.
Фасады домов чернели на белой скатерти снега, и еще более чернели на ней черные окна… Но всё это не мешало чистильщикам на крышах: перекликались они между собою, перекидывались снежками и хохотали от чистого сердца, если промахивались.
Зеленные лавки и фруктовые магазины сияли в полном их блеске: пузатые каштаны, которых, - так вот и кажется - хватит удар; испанский чеснок - фотография рыжеватых монахов его родины, с задирающими взглядами на девушек; опять-таки груши; опять-таки яблоки, скученные во вкусные пирамиды; кисти винограда, затейливо развешенные продавцами, именно на том месте, чтобы у покупателей слюнки потекли; вороха орехов мшистых и смуглых, с запахом любовных лесных прогулок, по щиколотку в сухих листьях, сочные апельсины и лимоны, - всё это так и просилось прямо в рот. Золотые и серебряные рыбки, несмотря на всю апатичность своей природы, также суетливо разевали рты, как будто собирались что-нибудь проглотить. Именно в этот самый день, у приказчика Скруджа, мистера Крэтчита, происходило нижеследующее:
О! Какой же был у его многочисленной семьи дивный пудинг!… Боб Крэтчит объявил, совершенно спокойно и серьезно, что этот пудинг он признает наилучшим произведением мистрисс Крэтчит со дня их свадьбы. Мистрисс Крэтчит заметила на это, что теперь, когда у нее отпало от сердца такое тяжелое бремя, должна она заявить о своей былой боязни: не очень ли много переложила она муки? Каждый из семьи счел долгом выразить по этому поводу свое мнение; но никто не упомянул о том, что для такой семьи пудинга было очень мало. Откровенно говоря: нехорошо было бы об этом подумать и сказать; и всякий из Крэтчитов при этой мысли сгорел бы со стыда.
Наконец пообедали, сняли скатерть, подмели, огонек расшевелили. Боб сделал грог - оказался отличным; поставили на стол яблоки и апельсины, поставили и полную пригоршню печеных каштанов. Тогда-то вся семья собралась у камелька, как выражался Крэтчит: кругом, т. е. сказать-то он хотел полукругом; тогда и поставили перед ним, Бобом, все семейные хрустали, как то: две рюмки и молочник без ручки. Ну что ж из этого? всё равно: в них налилась всё та же кипучая жидкость, которая налилась бы и в золотые чаши. Боб предложил такой тост:
- С веселым праздником, храни нас бог!
Вся семья откликнулась.
- Да хранит нас бог!
- Дух! - сказал Скрудж. - Добрый дух!.. Неужели кто-нибудь из них умрет от нищеты?
- Не знаю! - отвечал дух, - если кто и умрет, только уменьшит бесполезное народонаселение.
Скрудж покаянно наклонил голову.
- Слушай ты! - сказал ему дух. - Смеешь ли ты рассуждать о смерти?… Господи Боже мой! Какое-то насекомое сидит у себя на листке и рассуждает о жизни и смерти других насекомых!…
Скрудж покорно принял этот упрек и, весь дрожа, потупил взоры в землю. Но скоро он поднял их, услыхав:
- За здоровье мистера Скруджа! - кричал Боб.
- Предлагаю всем выпить за здоровье моего хозяина, мистера Скруджа!
- Хорош хозяин! - перебила мистрисс Крэтчит. - Попался бы он мне в лапы, показала бы я ему…
- Да, милые дети!… - заметил Боб, - праздник…
- Разве на то праздник, чтоб пить за здоровье такого окаянного, Роберт! Ты сам знаешь…
- Милая моя! - Таким же нежным голосом продолжал Боб. - Попомни: ведь сегодня сочельник.
- За твое здоровье я выпью, выпью и за сочельник, - возразила мистрисс Крэтчит, - но только не за него! А если и выпью, ему не поздоровится… А впрочем, Бог с ним - для праздника!
Дети выпили за здоровье мистера Скруджа, вслед за своею матерью, хотя и неохотно.
Одно напоминание его имени кинуло тень на их светлый, детский праздник.
Но тень эта была минутная, и пронеслась она…
Оторвавшись от этой семейной сцены, Скрудж, вместе с духом, понесся по пустынным улицам города.