Дух остановился у двери какого-то магазинчика, и спросил у Скруджа: узнает ли?
- Это что за вопрос?… - сказал Скрудж. - Ведь здесь я учился, здесь приказчиком был.
Оба вошли. При виде старичка в уэлльском парике, засевшего за конторкой так высоко, что будь, в этом джентльмене еще хоть два дюйма росту, он бы наверное стукнулся теменем о потолок, взволнованный Скрудж крикнул:
- Да, ведь это сам Феццивиг воскрес, и да простит старика всевышний!
Старик положил перо и взглянул на часы: было семь. Весело потер он руки, обдернул широкий камзол, засмеялся с головы до пяток и провозгласил:
- Эвенезер! Дикк!
Былой Скрудж вошел, в сопровождении своего былого товарища.
- Да - это наверное - Дикк Уиллькинс! - заметил Скрудж призраку… - Да смилуется надо мною Бог: это он, когда-то любовно мне преданный!
- Ну же, ну, ребята! - кричал Феццивиг. - Что теперь за работа?… Сочельник, Дикк! Сочельник, Эвенезер! Живо - ставни на запор!
Вы никогда и не поверите, как кинулись оба молодца на улицу со всех ног: раз-два-три - и дело было кончено!… Только запыхались, как скакуны…
- Го-го! - кричал Феццивиг, - долой всё отсюда, ребята! Простору - простору! Мигом, Дикк, мигом, Эвенезер!
Долой!… да они бы синя пороха не оставили, в глазах у самого Феццивига… Всё подъемное исчезло во мгновение ока; пол был выметен и вспрыснут; лампы зажжены; в камелек брошен целый ворох угля: из магазина вышла бальная зала, такая же теплая, сухая и освещенная, какой и подобает ей быть для святочного вечера. Появился вдруг и скрипач со своими нотами, вскарабкался на кафедру и стал пилить по струнам - хоть за бока держись!… Появилась и леди Феццивиг - олицетворенная улыбка во весь рот; появились и три боготворимо сияющие миссы Феццивиг, а за ними и шестеро несчастливцев, пронзенных стрелами девственных очей в самое сердце, а за ними: вся молодежь, прислуживавшая в доме; служанка со своим двоюродным братцем булочником; кухарка с неизменным другом своего брата; голодный, по подозрению, что его не кормит хозяин, сосед приказчик с девушкой, которую его хозяйка достоверно теребила за уши… Всё - это вышло, всё заплясало и совершенно сбило с толку старую чету Феццивигов, неустанно путая фигуры и теряя каданс… Наконец, старику пришлось хлопнуть в ладоши и крикнуть скрипачу: "Баста!" Артист утешился, сопрокинув себе в горло заранее приготовленный жбан пива, и перестал пилить. Только немедленно же принялся опять за свое, с прежним, нет - не с прежним, с новым жаром, словно ему вскочил на плечи еще такой же ярый музыкант.
Потом еще поплясали, вынули фанты, поплясали еще опять; потом отведали сочельнического пирога и шипучего лимонада, да чуть не полбыка, да пирожков с мясным фаршем, да холодного бульона, да многое множество пива… Но наибольший восторг, после бульона и жаркого произвел скрипач (между нами, - такой чертовской плутяга, что ни мне, ни вам не провести его), когда запилил: "Sir Robert de Coverly". Тогда-то вышел на средину старик Феццивиг с мистрисс Феццивиг. Оба они стали в главе танцующих. Вот так уж была им работа: вести и направлять двадцать игр или двадцать четыре пары, а шутить с ними было нелегко!… Но, если бы пар было больше вдвое, или даже и вчетверо, старик Феццивиг и тогда бы не отказался пробить стены лбом, да и мистрисс Феццивиг также… Потому: заключала в себе она достойную, истинно полную половину мистера Феццивига… Если это не похвала, приищите что-нибудь другое: я, со своей стороны, отказываюсь. Икры господина Феццивига, - да простят нам это сравнение, - были решительно фазисами месяца; появлялись, исчезали, появлялись снова… И, когда старая чета Феццивигов окончательно исполнила: "авансе-рекюле; руки дамам; балане салюе; тир-бушон; нитка в нитку и по местам", Феццивиг так легко выделывал антраша, как будто бы перебирал ногами на флажолете, а потом вдруг выпрямлялся на тех же ногах, как I…
Наконец, в одиннадцать часов бал кончился и супруги, пожимая руки своим посетителям, поздравили их, на прощанье, с наступающим праздником. Пожали они, на прощанье, руки и у своих приказчиков, а те, как им и подобало, отправились залечь в заприлавочную.
Всё это время Скрудж был, - правду молвить, - чем-то вроде бесноватого. Душой и сердцем слился он со вторым я: везде и повсюду он узнавал самого себя, с былыми радостями, восторгами и надеждами. Только тогда, когда его собственное и Дикка сияющие лица исчезли, - только тогда он опомнился, стал настоящим Скруджем и вспомнил о духе…
А Дух впился в него своими пронзительными взорами, и над его головой ярче и ярче сверкало пламя.
- А ведь не много требуется, - сказал он, - чтобы внушить этим дурачкам чувство благодарности?
- Не много? - повторил Скрудж.
Дух подал ему знак - вслушаться в разговор молодых приказчиков: от всей полноты души превозносили они Феццивига…
- А за что они его восхваляют? - прибавил дух. - Кажется, из-за безделицы: трех-четырех фунтов стерлингов, считая на ваши земные цены?… Неужели же стоит его за это славословить?
- Не в том дело, - заметил Скрудж, невольно преображенный в свое былое я, - дело не в том, дух!… От Феццивига зависит наша доля: хорошо ли, не хорошо ли будет нам у него служить, всё это зависит от него, от его взгляда, его улыбки, ото всего, чего ни перекинуть на счетах, ни в конторскую книгу внести нельзя. И что же! Скажет слово, - золотом осыплет.
Скрудж, говоря это, успел уловить пронзительный взгляд духа, брошенный искоса, и замолчал.
- Что с вами? - спросил призрак.
- Ничего особенного, - ответил Скрудж.
- Однако же мне показалось?… - настаивал призрак.
- Ничего! - поспешил удостоверить Скрудж. - Ничего!… Хотелось бы мне только сказать два-три слова моему приказчику… Вот и всё.
В это время былое я Скруджа угасило лампу, и призрак вместе с Скруджем очутились, бок о бок, на вольном воздухе.
- Мне пора! - проговорил дух, - живей!
Это слово было сказано не Скруджу, не кому-либо из видимых им лиц, но воплотилось оно, и Скрудж снова увидал второе я. Был он, правда, немного постарше, - в полном цвете лет, как говорится. На лице его были уже признаки возмужалости, но и скупость успела провести по нем свою бороздку. По одним беспокойно бегавшим глазам можно было догадаться - какая страсть овладела этою душою; по тени можно было уже определить подросток дерева.
Теперь Скрудж был не один: рядом с ним сидела молодая, красивая девушка в трауре, и слезы в ее глазах отсвечивали Скруджу былым сочельником, озаренным сиянием призрака.
- Нет нужды, - говорила она тихим голосом, - нет нужды, - вам - по крайней мере! Другая страсть заменила вашу, перед другим идолом преклонилась ваша душа.
- Перед каким это идолом? - спросил Скрудж.
- Перед золотым тельцом.
- И вот людская справедливость! - вскрикнул он. - Ничего люди так жестоко не преследуют, как бедность, и ни против чего так не ожесточаются, как против желания разбогатеть.
- Вы слишком боитесь общественного мнения, - так же нежно продолжала молодая девушка, - вы пожертвовали лучшими вашими надеждами, - для избежания позорного светского приговора. Была я свидетельницей, как ваши благороднейшие стремления стирались одни за другими, - всё в жертву единственной вашей страсти: корысти. Правда?
- Так что же? Положим, что я умнею с годами… Для вас-то я всё тот же!
Она покачала головой.
- Разве я изменился?
- У нас давнишние обязательства… Скрепили мы их, бедняги, оба - довольные убогим жребием, и оба выжидали случая устроиться. Вы очень изменились с тех пор…
- Да ведь я тогда был ребенком, - нетерпеливо заметил Скрудж.
- Ну, а теперь вас тяготят наши прежние обязательства?
- Я этого не говорил, - опять заметил Скрудж.
- Не говорили, но показывали. А если бы я вас освободила от вашего слова, предложили ли бы вы мне свою руку, как прежде?
Скрудж хотел было ответить, но она продолжала:
- Вы поступили бы плохо, женившись на мне, потому что скоро бы раскаялись и с радостью ждали бы дня нашей несомненной разлуки.
Вот что сказала она, и исчезла.
- Дух! - начал Скрудж. - Нельзя ли мне ничего такого не показывать? Отведите меня домой… что вам за охота меня мучить?
- Еще одна тень! - крикнул призрак.
- Ой, нет - нет!… - завопил Скрудж. - Не показывайте уж мне ничего такого…
Но неумолимый призрак сжал его в своих крепких объятьях, и заставил насильно вглядываться в былое.
Мигом перенеслись они в иное место, и иной вид поразил их взоры. Увидали они небольшую, не роскошную, но приятную и удобную комнату. У жарко разведенного, зимнего камелька сидела хорошенькая молодая девушка, до того похожая на первую, что Скрудж сбился было с толку. Но скоро увидал он и свою первую знакомку, уже мать семейства, окруженную, не считая старшей дочери, целой ватагой детей. Нельзя, даже и приблизительно, представить себе, что это был за шум и гам, поднятый ребятишками. Так и напоминали они собой старую сказку о сорока молчаливых детях, только наоборот: каждый из них пошел бы один за сорок.
И вдруг всё смолкло…
С громом распахнулась сенная дверь, и вошел сам отец семейства - с игрушками… Вмиг были они расхватаны, и вмиг скрылась вся ватага в светелку. Освободившийся счастливый отец уселся между женою и дочерью. Тогда-то понял Скрудж значение великих слов отца и мужа, и понял всё, что он потерял в жизни. Отер он себе глаза…
- Белла, - сказал муж, - видел я сегодня вечером твоего старого-старого друга…