И был он какой-то пришибленный, злой и жалкий. Обида большая, неизбывная, быть может - самая большая из тысяч перенесенных и привычных, на которую не было сил ответить, пришибла его.
- Так ты вот как… вот как… - повторял он, разглядывая окровавленную тряпицу.
И когда увидал дворника и испуганную Матрену сзади, съежившегося в углу, у лохани, Мишутку, большими глазами выглядывавшего на него, он еще острее почувствовал свой позор и издевающуюся несправедливость.
- За-ре-жу!! - взвизгнул он, бросаясь к Синице.
- Не лезь! Морду разобью!!
- Да будет… чай, не маленькие. Ты!.. - взял его сзади за плечи дворник. - Ерой!
- Пусти!
Уклейкин рванулся, но дворник стал между ним и Синицей, покойный и вялый, и толкал его к двери.
- Развоевался… Махонький, што ль, право?
- Полицию зови! - кричал Уклейкин, пытаясь забежать сбоку и не отрывая глаз от Синицы.
- Зови полицию!
- Нужен ты полиции, скандалист!.. Не знает тебя полиция!.. Не напарывайся, не пущу… А ты, парень, оставь, - убеждал он Синицу. - Не задирай ты его… Вишь, он какой, меченый…
Он сел посередине, на липке, и равнодушно стал свертывать покурку.
- Вышло-то с чего у вас все?.. Ты погоди, не напарывайся… Беспорядок завели… За грош живут, а на рупь скандалов.
- Ты дворник, а?.. Дворник ты?
- Ну-к што ж, что дворник… Ну, дворник, не испужаешь… не надсаживайся…
- С квартиры его бери!.. Бери!.. Сымай его с квартиры!.. Полицию зови!.. Все равно!.. Ночью зарежу!
Синица курил папироску отрывистыми затяжками, не спуская глаз с Уклейкина, а тот метался, отшвыривая попадавшиеся под ноги колодки.
- Я управу найду… Думаешь, не найду управы?.. Я найду управу… Я все найду!..
- Ну, во-от… ты и жалуйся. Изобидели тебя, ну, и жалуйся к мировому… а не…
- Какое имел меня право бить!.. Всю морду мне избил… Вон он что сделал… С Матрешкой моей… Путаная!
Он хотел бы высказать самое нутро обиды, выкинуть из себя накипь, боль жгучую - и не находил слов; он только ругался, чтобы хоть этим облегчить обиду.
- Да с чего у их зачалось-то?
- А шут их разберет… Полез, пьяный, драться… ни с чего…
- Молчи!
- А-а… Стало быть, из тебя… И вредная же ты бабенка… - сказал дворник.
- Слушай ты его, озорника.
- А вы бы вот по-любовному… Выпили бы вот да и замирились. И кончики…
- С квартиры его сымай!.. Сичас сымай!.. Раз ты дворник…
- Тебя, черта, гнать надо… Котье!
- Фекли-ист!.. Куда те черти унесли?.. Хозяин кличет.
- Путайся тут с вами… Помни ты у меня… чтобы без шкандалу… Сичас прямо свисток подам.
- Бери его с квартиры!.. Обязан ты его…
- Сказал я тебе…
- Феклист?.. Да пойдешь ты!.. Хозяин ругается.
- Иду!.. Так ты помни… безобразиев этих не было чтоб, беспокойства…
И дворник ушел.
Не унимался Уклейкин. В нем билась обида непокрытая, сосущая. Она пронизала его всего и завалилась камнем, как все прежние, неотплаченные, а лишь заколоченные внутрь и ноющие обиды. Их было много. Вся жизнь как будто только из обид и состояла. А кругом стены, и нет управы, и нигде нельзя найти правды.
Он стоял у двери и осыпал Синицу ругательствами, хотел унизить, доказать его подлость, уличить. А Синица сидел на лавке, опершись на колени и выставив широкие плечи, и вызывающе, с усмешкой, глядел на взбудораженного, растерянного Уклейкина. Было досадно, что так вышло, со скандалом. Давно бы следовало развязать эту канитель с бабой. Он взял от нее все, и она надоела ему, и не было уже к ней прежних порывов.
Он, пожалуй, готов был теперь незаметно уйти, даже готов был признать, что, пожалуй, даже виноват немного. Но назойливость Уклейкина, острые и обидные слова, вскрывая его подлость, будили сознание неправоты, и оттого, что он чувствовал эту подлость, он старался показать, что ему все равно. И не хотел сдаваться.
- А вот и не пойду! - с злорадным сознанием силы, деланно покойным тоном повторял он, чувствуя болезненное наслаждение, желание еще более доконать Уклейкина. - Не пойду вот… Спроси ее, кого она желает… Ты смотри!.. Ты не подходи, ты не…
- Черт! дьявол! - бессильно кричал Уклейкин, отыскивая что-то на полу.
- И ничего ты со мной сделать не можешь… А ты попроси… Может, и уйду… Ты по-про-си.
- Да что ж ты со мной делаешь?.. Да ведь это что же!..
- Бесстыжий ты, бесстыжий!.. - крикнула Синице Матрена. - Измывайся теперь, измывайся.
- Слякоти вы, больше ничего.
- Ладно!.. Я на тебя сыщу управу!
- Сыщи, сыщи… - смеялся Синица, постукивая резаком по лавке. - Сыщи!
- Будешь ты меня помнить!
И Уклейкин ушел.
- Слякоть!
Они остались с глазу на глаз, близкие недавно, теперь далекие. В уголке, у лохани, недвижно стоял Мишутка и смотрел, не понимая, и боялся.
- Ну вас к чертям! - сказал Синица решительно, швырнул резак и прошел к себе в комнатку.
- Бесстыжий, бесстыжий!
- Извозчика пришлю за постелью.
Он пошел к двери.
- Паша…
Она робко дотронулась до его рукава, все еще прикрывая рукой живот. И глядела просительно.
- Чего еще?
- Паша!
Она заплакала, опустив лицо в фартук. Она принизилась, затихла, стала покорной и слабой.
Такая она стаивала когда-то вечерами в темных сенях полицеймейстерского дома и плакала.
Он остановился вплотную, суровым, жестким взглядом смотря через ее голову на захлестанные дождем оконца.
- Чего еще?..
- Па-ша… Тошно мне…
- А-а-а… Надоело мне все… Ну вас!
Она схватила его за руки и уткнулась головой в его грудь, вздрагивая плечами.
- Куда, куда мне с ребенком… Выкинет он.
- А мне куда?
Постоял, оглядел опостылевшую каморку.
- Да ну вас!
Оттолкнул Матрену и ушел, хлопнув дверью.
Ходит, ходит по крыше дождик. Прыгают в лужах мутные пузыри.
XXIII
Оставался последний выход - идти в участок и жаловаться. И Уклейкин пошел, чувствуя свою правоту, неся обиду, бессилие и надежду. На этот раз он положился на участок, последнее прибежище. Хоть там должны восстановить правду, и восстановить быстро.
Он подвигался с трудом: такая сильная дрожь, дрожь знакомой болезни и пережитого возбуждения, охватила его. Он делал несколько шагов и присаживался на тумбочку, чтобы перевести дух. Идя мимо винной лавочки, он остановился, купил водки и выпил.
Почувствовал себя бодрее и увереннее шел к участку.
- Тебе чего? - спросил дежурный городовой.
- Пристава надо… - решительно сказал Уклейкин.
Приходило боевое настроение. Креп всегда искательный, приниженный голос.
- Нет пристава. В десять вечера будет. Тебе зачем?
- Пристава мне надо! - повторил Уклейкин.
- Нет пристава, сказано тебе!
- А мне нужно!.. Помощника тогда!..
- Нет никого, один делопроизводитель. Ужо приходи. Чтой-то это морда-то у тебя вся?..
- Делопроизводителя давай. Ладно! И его мне нужно.
- Проваливай, нечего тебе тут… Лезешь пьяный. Проваливай.
- Нужно мне… Р-раз, говорят, нужно!.. Слово хочу…
- Ты еще разговаривать желаешь? Проходи, проходи… Проспишься, вот и приходи, коль по делу.
- Сейчас мне надо. Эстренно!
- Комаров! Что за шум?
- Уйдешь ты?! Слышь, делопроизводитель…
- Ваше благородие!.. Дозвольте слово…
- Да выпимши он, ваше благородие… Уклейкин…
- Гони его!..
- Кто? я выпимши?.. Дело у меня! Ваше благородие!.. Вникните!.. Войдите в такое мое…
- Сказано тебе… Ступай, ступай. Ну?!
- Ваш благородие! Войдите в такое мое положение!.. Управы ищу… Ваше благородие, будьте…
- Комаров, позови его сюда!
Стараясь держаться твердо, Уклейкин вошел в канцелярию. Делопроизводитель пил чай и читал "Губернские ведомости".
- Ну, что тебе нужно?..
- Так что вникните, ваше благородие… Такое мое положение… Подлец этот… Синица…
- Какой еще там Синица?
- Жилец мой, подлец… Спутался, стало быть, с моей законной супругой… и вот…
- А-а.
Идя в участок, Уклейкин думал, что скажет убедительно, так все выяснит, что все поймут великую обиду. Но когда начал говорить, увидел, что делопроизводитель прихлебывает чай и смотрит на него сморщившись, и даже слова, которые он произносил сам, стараясь высказать в них тяготу душевную, были самые простые: ничего особенного, потрясающего не было в них.
- Ну, спутался. Дальше?
- Ну, и… избил меня… вот присмотрите… все это вот место… и сюда… и под сердце… и…
- Ну, что же?.. Ну, избил… ну?.. Обокрал, что ли?
- Этого, конешно, не было… только что… Ваше благородие! Да вы вникните!.. Измытарил он, подлец… с квартиры не сходит, а сидит как идол… Где ж это видано!.. Да я его сам тогда…
- Ну, и что же?.. Комаров! Чаю дай.
- И управы никакой… Ведь это прямо…
- Ты не ругайся, здесь не…
- Явите божескую… Ведь это что же такое… самоуправление?.. Ваше бла…
- Дурак ты, и больше ничего… Мы тут ни при чем… Как ты, пьяный, и смеешь…
- Я, ваше благородие, ничего не смею… Махонький я человек, ваше благородие… Но ежели я могу понимать… Обидно ведь… С квартиры, моей местожительствы, не сходит…
- К судье, к судье… - замахал рукой делопроизводитель.
- Это дело нас не…
- Ваше благородие!.. дозвольте с полицейским снять… взять его, подлеца… Он меня…
- Пшел вон!.. Комаров!..