- Милостивый государь, подобная причина могла бы с полным основанием послужить оправданием для вашей жены, - сурово возразил редактор, - но никак не для вас.
- Ах, пан редактор, не терзайте меня! Мне до зарезу нужны пятнадцать рублей, а вы…
- Через час мы сможем предложить вам пять рублей, а теперь… Пан Дульский, пишите дальше.
- О, чтоб вас!.. - буркнул автор и хлопнул дверью.
Перо скрипело, редактор диктовал:
- "В это мгновение самый крупный волк подскочил к несущемуся вскачь коню и сорвал у него копыто с левой ноги; однако благородное животное, чувствуя, какой драгоценный груз оно несет, продолжало мчаться вперед, не касаясь снега ногами… Поток крови, хлынувший из хвоста, замерз…"
Но тут редактор струхнул, увидев в открытых дверях некое важное лицо в шубе с енотовым воротником.
- А… уважаемый пан Гольдфиш!.. Что привело вас ко мне так рано?
- Добрый день! Вы, вероятно, шутите, - ведь еще вчера вы должны были отдать мне эти сто двадцать рублей.
- Прошу вас, пан Гольдфиш, садитесь, пожалуйста! Надеюсь, сынок ваш получил хороший табель?
- Ничего… Но, видите ли, у меня нет времени, а вы всегда как-то умеете заговорить мне зубы.
- Так, пан Гольдфиш, если у вас нет времени сейчас, мы сможем уладить наши счеты через несколько дней.
- Через несколько дней?.. Разве уж через суд, - с оскорбленным видом ответил Гольдфиш, собираясь уходить.
- Минуточку, пан Гольдфиш!.. Вы знаете "Венецианского купца" Шекспира?
- А почему бы мне не знать? Я всего Шекспира чуть не наизусть знаю.
- Вы помните, что в этой трагедии фигурирует ростовщик Шейлок?
- Ну да… Шей… Помню, помню…
- Так вот представьте себе, что вчера по городской почте мы получили рисунок, а на нем… Как вы думаете, кто изображен? Вы!.. Вы изображены там с ножом в руке и надписью: "Авраам Гольдфиш, Шейлок из Поцеёва, дающий в долг из двухсот процентов".
- Но кто написал такую глупость?
- Не знаю. Однако… рисунок этот мы используем.
- Как? Вы поместите его в газете?
- Конечно. Раз вы хотите нанести нам ущерб, у нас тем самым нет основания щадить вас.
- Ну вот что, пан редактор. Я с теми ста двадцатью рублями подожду еще недельку, две… пусть даже три… но только вы этого не делайте.
- Гм!.. Видите ли, пан Гольдфиш, это очень трудно… У нас нет литературного материала.
- Нет? А когда я вам предлагал, вы не брали?
- Но ваши стихи чрезвычайно слабы.
- Те были слабы… Зато уж это стихотворение, которое я написал сейчас, чрезвычайно сильное. Я вам прочту, оно называется "О дружбе".
Редактор соглашается послушать. Пан Гольдфиш садится, достает из кармана рукопись и читает:
Нам друг наш верный всех милее
Богатств безмерных. Он умеет
Обиды горечь
Прощать нам вскоре
А вдруг случись тебе нужда,
Тебя он выручит всегда,
Он деньги в долг дает
И от беды спасет
А если у тебя волнения,
Заботы или огорчения,
У друга утешения ищи
И в сердце верное стучи.
- Ну, что вы на это скажете, пан редактор?
- Великолепные стихи!
- Так пойдут они в этом номере?
- В этом! Пошли бы, но… я еще не уверен, выйдет ли этот номер.
- Как? Почему вы не уверены?
- У нас не хватает денег. Несколько дней (из-за праздников) не поступали деньги за подписку.
Пан Гольдфиш задумался.
- Ну, а если бы они пошли, то за моей подписью?
- Разумеется! Я приказал бы даже один номер отпечатать для вас красными буквами на веленевой бумаге.
Пан Гольдфиш опять задумался.
- А сколько нужно?
- Рублей пятьдесят.
- Но они будут напечатаны за моей подписью и красными буквами?
- А то как же…
- Если так… Я вам одолжу эти пятьдесят рублей, только… Зайдите ко мне через час.
С этими словами пан Гольдфиш встал, глубоко вздохнул и, с чувством попрощавшись с редактором, ушел. Однако через несколько секунд он снова вернулся, приоткрыл дверь и сказал:
- За моей подписью, не забудьте!..
Только теперь на суровом лице редактора расцвела улыбка, которую, однако, тотчас же пришлось согнать, так как вошел метранпаж.
- Пан редактор! Я пришел за фантазией о скелете, дайте хоть кусок.
- Вы говорите о "Скелете и деве"? Я могу дать вам сейчас небольшой кусок, но через час будет остальное. Пан Дульский, дайте рукопись.
Но пан Дульский даже не поднял головы, усердно продолжая писать.
- Пан Дульский! - закричал метранпаж. - Дайте рукопись!
Пан Дульский все писал.
Столь очевидное пренебрежение к людям вышестоящим возмутило редактора, который с гневом встал и вырвал у Дульского бумагу. Однако эта вспышка нисколько не оскорбила апатичного писца. Он спокойно стряхнул перо и, повернув голову к редактору, сказал:
- Четкий почерк!..
Редактор взглянул на бумагу, поднес ее к свету, протер глаза, и лицо его покрылось багровыми пятнами.
- Что это такое?.. "Актуариус гражданского суда… уведомляет, что по требованию Янкеля Карабина, купца из губернского города… проживающего, а законное проживание у Франтишка Патыковского, защитника суда…" Что это значит?.. Этот человек, вместо того чтобы писать под мою диктовку, переписал объявление о публичных торгах…
- Из этого листа, - сказал Дульский, - вышло бы четыре канцелярских.
- Вы что, с ума сошли? - спрашивает редактор.
- Не менее двух злотых, - отвечает ему новоиспеченный литератор.
- Но… пан метранпаж, этот человек глух!..
- Что вы наделали? - орет на ухо Дульскому взбешенный метранпаж.
- Что? А… я переписал объявление из газеты, как вы мне приказали.
- Но я дал вам эту газету, только чтобы подложить под бумагу, - кричит рассвирепевший метранпаж.
- Ах, чтоб вас всех тут… - заключает редактор.
― ДОКТОР ФИЛОСОФИИ В ПРОВИНЦИИ ―
Пан Диоген Файташко, которого в небольшом, но избранном кружке интимных друзей называли просто Дынцек или Файтусь, провел все утро в меланхолическом разглядывании своих длинных и тонких нижних конечностей. Сегодня он пребывал в мрачном настроении в значительной мере под впечатлением сна. Ему приснилось, что вследствие вчерашнего ужина у него завелись трихины, а вследствие заражения этими трихинами ему пришлось по предписанию молодого врача по имени Коцек выпить целую бутыль неочищенного керосина, и, наконец, что вследствие обеих вышеприведенных причин он, пан Диоген Файташко, краса и гордость уезда, один из столпов провинциальной отечественной литературы, вынужден был лечь, или, вернее, его перенесли с продавленного, но еще довольно мягкого матраца, на жесткий и грязный анатомический стол местного врачебного управления.
- Брр!.. Что за мысль!..
Пан Диоген был слишком передовым человеком, чтобы верить снам; к несчастью, он верил в свою собственную философскую систему, основой которой, между прочим, была аксиома, что идея (субстанция, в миллион раз более невесомая, чем водород) может под воздействием сильной воли выкристаллизоваться во внешний или внутренний факт. Так, например, пан Диоген отроду не бывал в Берлине, но он уже лет десять лелеял мысль о своем пребывании в Берлине, и в конце концов мысль эта настолько выкристаллизовалась в нем, что об улицах, дворцах и площадях, а главное - о Берлинском университете он говорил как о предметах, которые видел собственными глазами и трогал собственными руками. Зная об этом, пан Диоген имел основание опасаться, как бы его - впрочем, довольно неясные - мысли о трихинах не выкристаллизовались в настоящие трихины или в какое-нибудь иное явление, неблагоприятное и для него самого, и для остального человечества.
Долгие, мрачные размышления Диогена то о паразитах вообще и о паразитах кишечных в частности, то о пагубном действии этих последних непосредственно на некоторые индивидуумы и косвенным образом на ход мировых событий прервал нетерпеливый, но почтительный стук в дверь, которая на возглас хозяина: "Entrez!" - открылась, пропустив маленькую, но с ног до головы элегантную фигуру пана Каэтана Дрындульского.
- Привет, почтение и уважение! - затараторил гость. - Ой-ой-ой, соня какой! (С самого восхода солнца я в поэтическом настроении.) Одиннадцатый час идет, а он с постели не встает!.. (У меня всегда стихов полон рот.) Должно быть, вчера вы долго занимались и потому сегодня так заспались. (Эта способность легко рифмовать иногда меня самого беспокоит.) А я с утра, как встал, для вас новости собирал и столько сообщить спешу, что, просто едва дышу… (И еще "Еженедельник" говорит, что я не поэт! Ха!..)
Говоря это, гость метался по всей комнате, точно пол был утыкан булавками, и ежился в своем пиджаке так, как будто ему насыпали за ворот раскаленных углей. Тем временем сохранявший серьезность Диоген схватился обеими руками за край кровати и, упершись в потертый коврик пяткой левой ноги, бездумно рассматривал свои высохшие пальцы.
Непоседливый Дрындульский продолжал болтать:
- Я встрепенулся, как птичка, освежился холодной водичкой и тут же пошел в город по привычке, потому что со вчерашнего дня какое-то предчувствие томило меня.
- Так же, как и меня!.. - прервал вполголоса Файтусь.
- В самом деле? - восторженно воскликнул гость. - Великие умы сходятся и в предчувствиях не расходятся (как говорит французская пословица). Новости поистине превосходные!.. Угадайте какие, философ мой бесподобный…
- Вероятно, трихины! - проворчал Дынцек, быстро пряча левую ногу под одеяло.