- А где моя помада? - требовательно напоминает молодая особа.
- Сию минуту!.. Пламенные стрелы мучительной любви, которая сплетает в один венок тернии с цветами…
Динь! Динь! Динь!
- О, муки! О, пытка! - вопит молодой человек, снова бежит к двери и отпирает ее.
- Римской ромашки, только побыстрей!
- Молчать! Еще приказывать мне будешь!
- Вы тут, пожалуйста, поменьше говорите, а давайте поскорее ромашку, ребенок болен.
- Довольно! Не захочу - и не дам.
- Не дадите, так я полицейского позову. Тоже нашелся…
- Бери и убирайся прочь, бездельник!
Дверь снова на запоре.
- Ну и что, что ты скажешь мне, Мария? - спрашивает обладатель завитой головы, возвращаясь поспешно обратно.
- Дайте мне тополевую помаду.
- Дам, дам! Но мое признание?
- Все это ни к чему, у вас ничего нет.
- Мария, согласись только, и я положу к твоим стопам все сокровища мира! Как только я окончу практику, мы покинем этот исполненный корысти город и упорхнем в какой-нибудь уединенный провинциальный уголок; там я открою собственное дело…
Динь! Динь! Динь!
- О Фердзя! О проклятый Фердзя! Почему ты не приходишь, чтобы освободить меня от этих дантовских оков? - жалуется юноша, снова устремляясь к двери.
В это мгновение кто-то стучится в нашу комнатку; девушка открывает дверь и говорит вполголоса:
- Сейчас, Фердзя, сейчас… Я только на минутку задержусь, у меня вышла вся помада…
- Черт его дери! Я тебе дам сколько захочешь, только не томи меня, слышишь?
- Сию минутку!
- …Открою дело, - продолжает меланхолический юноша, возвратившись, - и тогда, на лоне божественной природы…
- Помаду дайте, помаду! - кричит, топая ножкой, ангельское создание.
- Разрешите, дражайшая!.. На лоне божественной природы, вдали от недружелюбных…
- Помаду! Помаду!
- Вдали от недружелюбных взглядов, завидующих нашему счастью…
Динь! Динь! Динь!
- О, небо! - взывает несчастный влюбленный и рысью мчится к двери.
- Чего тебе, негодяй?
- По… по… жа… жа… луй-луйста…
- Что?.. говори, не то я тебя сейчас на мелкие куски изрублю!
- По-по-пожа…
Дверь в каморку приоткрывается.
- Маня, я ухожу! - доносится сердитый голос.
- Кто там? - кричит влюбленный… - Панна Мария!.. Где она? Боже! О, тень матери моей!.. Этот мерзавец еще обворует мою аптеку! Чего тебе надо, посланец ада?
- По… по… пожа… луйста…
- Чего тебе? Говори, не то убью!
- О-го… го… ппо… по…
- Чего, чего?
- О… по-го… делетидок!
- Оподельдок?.. Здесь кроется какая-то адская интрига… Где деньги? Кто прислал тебя, чудовище?
- Ттот… пан, что… у… у… во… рот…
- А-а-а… Это он!
Юноша бежит к воротам, останавливается у лестницы и кричит вслед поспешно садящейся в санки паре:
- Фердинанд! Мария!.. О Мария! Вы изменили мне!
- Нельзя так орать по ночам, весь город разбудите, - раздается в это мгновение строгий голос с угла.
Юноша обернулся, взглянул, отскочил, подобно молодой антилопе при виде тигра, и, задвигая засов с энергией, полной отчаяния, прошептал:
- Вот какой у меня сочельник… вот какой сочельник у сироты! Боже!.. Боже!.. Разве я могу назвать тебя милосердным?..
О люди! Что такое подлинные несчастья простого народа перед сознанием несчастья, которым озарены возвышенные натуры?
― ЗАТРУДНЕНИЯ РЕДАКТОРА ―
Что стерлось на скрижалях прошлого,
Пусть воскреснет в песне или шутке.
- Да натопи ты хоть раз как следует эту чертову печку, разрази тебя гром! - крикнул довольно солидный мужчина в собачьей, под медвежью, шубе. - Ну, что ты торчишь здесь, разиня?
- Жду корректуру.
- Осел, как же я буду тебе править корректуру, если у меня пальцы окоченели?.. Натопи печку, тогда сделаю.
- Да печка же дымит.
- Чтоб вас всех тут продымило, растяпы! - продолжает ругаться мужчина, по-извозчичьи хлопая себя озябшими руками по бокам. - Разогрей мне хотя бы чернила, а то и они замерзли!
Парень отправляется с замерзшими чернилами в более теплые места, мужчина в шубе, отогрев руки, принимается тереть уши ярко-клерикального цвета, а тем временем в дверях этого храма остроумия появляется метранпаж.
- Пан редактор, - говорит он, - на заглавном рисунке стерся нос.
- А что я могу сделать? Не отдам же я свой нос. Идите к художнику.
- Художник тоже не отдает, у него у самого его нет; да и поздно уже.
- Я замечаю, что вы день ото дня становитесь все остроумнее, пан, как вас…
- Все мы здесь острим понемногу, пан редактор. Вместо рисунка придется дать текст.
- А где я возьму вам текст, если сотрудники не прислали рукописей?
- Но вы же собирались дать… этот… скелет… или как его там…
- Ага!.. "Скелет и дева", фантазия! Дам, но пусть кто-нибудь пишет под мою диктовку; есть у вас подходящий человек?
- Найдется. Здесь наверху живет один, он писцом у адвоката, так я приведу его к вам.
- Хорошо. Ну, а тебе что? - спрашивает редактор вошедшего в эту минуту мальчика. - Принес рукопись?
- Какое там, пан редактор! Пан Охватович страшно болен и прислал вам только записку.
- Давай ее сюда!.. - Читает: - "Весь мир мне опротивел… голова тяжелая… умираю без надежд и сожаления… Пришлите мне несколько рублей. Охватович.
Постскриптум. Велите вашему мальчишке купить мне по дороге несколько лимонов".
- Ах, чтоб ты скис! - кричит редактор, снова принимаясь отогревать руки. - Чтоб тебя!.. Видел ты пана Охватовича?
- Видел. У него голова обмотана платком.
- А что с ним?
- Не знаю, пан редактор. Прислуга сказала, что вчера его привезли в первом часу ночи и из саней на руках внесли в комнату. Кажется, он был на именинах.
- Ах! - вздыхает редактор, падая в кресло и закрывая лицо руками.
В это время входит метранпаж в сопровождении лысого человека средних лет, физиономия которого отличается спокойствием, граничащим с полнейшим равнодушием ко всему окружающему миру.
- Вот, пан редактор, пан Дульский пришел писать.
- Хорошо, садитесь и пишите, - отвечает редактор, не отнимая рук от лица.
- Добрый день! - говорит Дульский все с тем же безразличным видом.
- Туда! - указывает метранпаж; затем усаживает равнодушного писца задом к спине редактора, подвигает к нему перо и чернила и подкладывает какую-то газету под бумагу.
- А сколько вам нужно полос "Скелета и девы"? - спрашивает редактор, обращаясь к метранпажу.
- Две с половиной.
- Какой сегодня холод, - замечает пан Дульский.
- Давайте писать, - говорит редактор, - даже не взглянув на своего ближнего, взявшего на себя роль каллиграфической машины.
- Я уже лет десять не припомню такой зимы, - уверяет Дульский.
- Заглавие "Скелет и дева", - диктует редактор. Перо Дульского начинает скрипеть.
"Беспредельная степь (многоточие), ужасная (многоточие), пустынная степь (многоточие). Вместо зеленой травы белеет снег. Вместо щебета птиц - зловещее карканье ворон и завывание ветра. (Абзац.)
На лице девы, подобном мраморному изваянию, застыло выражение ужаса: все ближе и ближе вслед за ее гордым скакуном мчится стая волков, зловеще высунувших кровавые языки и яростно щелкающих белыми, как фарфор, зубами…"
Вдруг редактор умолкает, словно холод описываемой степи заморозил и каскад его слов. В приоткрывшихся дверях показывается острая бородка, крючковатый нос и коротко остриженная голова.
- А-ааа… пан Йосек! Что скажете?
- Нижайший поклон, пан редактор. Я пришел за теми семью рублями… ну, вы знаете…
- Теперь у меня нет. Пан Дульский, пишите дальше!
- Как это нет? Я должен сегодня же заплатить хозяину.
- Не мешай! "Из глаз и ноздрей ретивого скакуна сыплются искры; он несется как вихрь, но вдруг волчица подскакивает к нему и вырывает у него хвост. Кровь хлещет потоками…"
- Ну, что же будет, пан редактор?
- Теперь ты ничего не получишь; не мешай!
- Так я подожду.
- Не жди, говорят тебе!
- Но я же не могу… Сегодня я должен получить мои семь рублей.
Мрачный редактор вдруг принимает величественный вид.
- Йосек, - говорит он, - через час ты получишь полтинник, а теперь убирайся отсюда, не то…
Йосек исчезает.
- Погоди же, постой! Постой! Принеси-ка мне еще коробку папирос.
- Дайте денег.
- У меня нет мелких; купи на свои и оставь папиросы в типографии.
- С какой это стати? Я и денег не получил, да еще должен покупать вам папиросы?
- Можешь за это выпить рюмку водки.
- Тоже за свой счет?
- Разумеется. Пока что…
- Ну и ну!..
- Пан Дульский, пишите дальше, - говорит редактор, поглядывая через плечо на сидящую за ним машину. - "Эта ничтожная добыча лишь на мгновение задержала стаю бегущих волков, быстро догоняющих свою жертву…"
- Пан редактор! - кричит, вбегая с озабоченным видом, какой-то господин в старой бурке и измятой шляпе. - Пан редактор, ради бога, дайте мне пятнадцать рублей!
- Пятнадцать рублей? - с изумлением спрашивает редактор, притопывая ногами и крепко растирая руки. - А статью вы принесли?
- Боже мой! Оставьте меня в покое с этой статьей по крайней мере сегодня. Вы же знаете, моя жена…
- Ааа… поздравляю!
- Ну, вот видите сами, можно ли в такую минуту думать о статье?