Он не смел и думать об этой женщине. Боялся. И в тоже время постоянно чувствовал вблизи ее присутствие. Но познакомиться с ней он не осмеливался, знакомство, даже мысленное, казалось дерзостью.
Однажды он встретил ее на дороге; женщина была с девочкой. Лицо у ребенка было как яблоневый бутон, а золотистые светлые волосы, освещенные солнцем, как пух чертополоха, торчали в разные стороны, глаза же были очень темными.
Девочка ревниво приникла к матери, когда он бросил на нее взгляд, и поглядела на него хмуро и сердито.
А взгляд матери опять был рассеянным, словно она его почти и не заметила. Но сама эта рассеянность воспламенила ему кровь. Глаза у женщины были большие, темно-серые, с очень темными бездонными зрачками. Он почувствовал слабый ток крови под кожей, каждая жилка его словно вспыхнула отсветом пожара. И он продолжал путь уже совершенно безотчетно.
Он знал, что вот она, его судьба. Мир изготавливался для перемен. Но Брэнгуэн не делал никаких движений - само придет то, чему суждено прийти.
Когда на неделю в Марш приехала погостить его сестра Эффи, он как-то раз отправился с ней в церковь. В тесноте храма, где и скамеек-то было не больше десяти, он сидел неподалеку от незнакомки. Все в ней радовало глаз. - то, как изящно она сидела, как резко вскидывала голову. Чужестранка, приехавшая издалека, она казалась ему близкой знакомой. И в то же время она была далеко от него, эта женщина, столь близкая его сердцу. И находилась она не здесь, не в Коссетейской церкви рядом со своей дочкой. Существование ее не было очевидным. Она принадлежала иной реальности. Он остро чувствовал это как нечто естественное и само собой разумеющееся. Но мучительный страх за свое собственное реальное и полностью коссетейское существование терзал его дурным предчувствием.
Ее густые темные брови почти сходились над правильной формы носом, рот у нее был широкий, с довольно толстыми губами. Но все лицо ее было обращено к другому миру - не к небесному или загробному, а к тому, где она все еще пребывала, хотя телесно и отсутствовала.
Ребенок рядом с ней глядел на все широко раскрытыми черными глазами. Взгляд у девочки был странный, словно немного вызывающий, а маленький алый ротик крепко сомкнут. Казалось, она ревниво оберегала что-то, вечно находясь настороже, изготовившись для обороны.
Она встретила немой и пристальный взгляд совсем близко сидевшего Брэнгуэна, и в больших застенчивых глазах затрепетал до боли явственный огонек враждебности.
Старик-священник все бубнил, а коссетейский приход, как всегда, оставался в равнодушной неподвижности. И тут же находилась эта женщина, иностранка, окутанная стойким ароматом чужестранности, и не похожая на других девочка, тоже очень иностранная, ревниво оберегавшая что-то от него.
Когда служба кончилась, он вышел из церкви и пошел, направляясь к другой своей жизни. В то время как они с сестрой шли по дорожке во дворе церкви вслед за этой женщиной с ребенком, девочка вдруг выдернула руку из руки матери и быстрым, почти неуловимым движением выхватила что-то из-под ног шедшего за ней Брэнгуэна. Маленькие ручки были точны и проворны, но промахнулись и не сразу подняли лежавшую на земле красную пуговицу.
- Ты что-то нашла? - спросил девочку Брэнгуэн и тоже наклонился за пуговицей, но она опередила его и быстро прижала пуговицу к своему черному пальто, метнув в него сердитый взгляд, словно запрещавший ему смотреть. Он на секунду опешил, она же мгновенно обратилась к матери: "Мама…" - и пошла дальше по дорожке.
Мать медлила, безучастно наблюдая эту сцену, глядя не на девочку, а на Брэнгуэна. Он чувствовал на себе взгляд этой женщины, стоявшей поодаль, но властно притягивающей его своей чужеземной отдаленностью.
Он растерянно обернулся к сестре, но взгляд больших серых глаз, почти пустой, и в то же время проникающий в душу, не отпускал его.
- Мама… можно мне это взять? Можно?.. - звенел колокольчиком детский голос. - Мама… - Казалось, она повторила это слово теперь просто так, бессмысленно, потому что мать в ответ на ее просьбу уже сказала: "Да, детка", и просить ее было больше не о чем. Но на секунду запнувшись, ребенок тут же нашелся, чтобы продолжить: - А как зовут этих людей?
Брэнгуэн услышал безразличное: "Не знаю, милая" и пошел дальше так, словно душа его, покинув тело, устремилась куда-то вовне.
- Кто это была такая? - спросила его сестра Эффи.
- Понятия не имею, - машинально ответил он.
- Чудная какая-то, ей-богу, - неодобрительно отчеканила Эффи. - И ребенок с бесовщинкой.
- С бесовщинкой? - удивился он. - Как это?
- Сам видишь, - сказала Эффи. - С матерью все ясно, а ребенок - сущий подменыш, оборотень. Ей лет тридцать с лишним можно дать.
Эти слова он пропустил мимо ушей, но сестра все продолжала:
- Вот тебе и невеста готовая. Можешь жениться.
Он опять промолчал. Пусть себе говорит.
Через несколько дней, часов около пяти, когда он сидел за чаем, в переднюю дверь постучали. Стук этот поразил его как знамение свыше. В дверь эту обычно не стучали. Поднявшись, он отодвинул засов и повернул ключ. Открыв дверь, он увидел стоявшую на пороге иностранку.
- Не найдется ли у вас для меня фунта масла? - проговорила она заученно, как говорят на трудном языке.
Он постарался вникнуть в ее слова. В глазах женщины читался вопрос. Но что было за ним, за этим вопросом, что было в этой неподвижности, так безотказно действующей на него?
Он посторонился, и она тут же вошла, словно дверь и открыли, чтобы впустить ее. Его это ошарашило. Он привык к тому, чтобы пришедший оставался на пороге, дожидаясь приглашения войти. Он пошел в кухню, она пошла следом.
На тщательно выскобленном сосновом столе был накрыт чай, в очаге ярко горел огонь, собака, поднявшись с коврика, подошла к женщине. Та стояла неподвижно посреди кухни.
- Тилли, - громко окликнул он. - У нас есть масло?
Незнакомка стояла в своем черном плаще, как статуя, молча.
- А? - Пронзительный голос Тилли донесся откуда-то издалека. Он еще раз прокричал свой вопрос.
- Только то, что на столе, - также пронзительно отвечала Тилли из маслобойни.
Брэнгуэн поглядел на стол. Там на тарелке лежал кусок масла с выдавленным на нем узором - дубовые листья и желуди.
- А подойти ты не можешь, когда тебя спрашивают? - крикнул он.
- Что спрашивают-то? - недовольно проговорила Тилли, с любопытством выглядывая из другой двери.
Увидев незнакомку, она вперила в нее свой косой взгляд, но ничего не сказала.
- Так что, у нас нет масла? - нетерпеливо спросил опять Брэнгуэн, словно надеясь добыть масло одним своим вопросом.
- Я уже сказала вам: только то, что на столе, - сказала Тилли, досадуя, что не может выдать ему требуемое, - а больше ни кусочка.
Наступила секундная пауза.
Потом незнакомка сказала, очень четко, бесцветным тоном иностранки, которой требуется сперва обдумать каждое слово и лишь потом произнести его:
- О, в таком случае большое спасибо. Сожалею, что побеспокоила вас.
К откровенной бесцеремонности она не привыкла и была слегка озадачена. Ситуацию исправила бы простая учтивость, но тут нашла коса на камень. Ее вежливые слова заставили Брэнгуэна покраснеть. Он не хотел, чтобы она ушла.
- Так это вот оставь, а это возьми и заверни для нее, - приказал он Тилли, кивнув в сторону тарелки с маслом, и, взяв чистый нож, отрезал от масла нетронутый кусок.
Это распоряжение, это "для нее" не сразу дошло до женщины, но рассердило Тилли.
- Викарий всегда покупает масло у Брауна, - сказала, эта несгибаемая женщина. - А нам завтра с утра первым делом надо будет масло сбивать.
- Да, - нараспев сказала иностранка, - да. Я и обратилась к миссис Браун, но у нее масло кончилось.
Тилли возмущенно вздернула голову, с языка ее уже были готовы сорваться слова, что не дело людям, у которых даже своего масла нет, заявляться как ни в чем не бывало к соседям и стучать в переднюю дверь с просьбой о целом фунте, когда у тех самих масла в обрез. Ходишь к Брауну - вот и ходи, а при чем тут я и мое масло, если у Браунов оно кончилось?
Брэнгуэн прекрасно понял эту невысказанную речь Тилли. Полька же не поняла. И так как масло для викария ей было нужно, а Тилли утром собиралась сбивать его, женщина выжидала.
- А теперь заткнись и иди, - громко сказал Брэнгуэн, когда молчание исчерпало себя, после чего Тилли юркнула во внутреннюю дверь.
- Наверное, я не должна была вот так приходить, - сказала женщина, вопросительно глядя на него, словно он призван был научить ее принятому здесь кодексу поведения.
Он смутился.
- Почему это? - Он хотел сказать это добродушно, но получилось, словно он парирует удар.
- А вам не кажется… - осторожно начала было она, но неуверенно замолчала, и разговор замер. Не умея найти нужных слов, она лишь глядела на него.
Так они и стояли друг напротив друга. Собака, отойдя от женщины, приблизилась к нему. Он наклонился погладить.
- Как поживает ваша дочка? - спросил он.
- Спасибо, очень хорошо, - прозвучал ответ - всего лишь учтивая фраза из учебника для иностранцев.
- Садитесь, пожалуйста, - сказал он.
Она села в кресло и, выпростав изящные руки в прорези плаща, сложила их на коленях.
- Вам здесь непривычно, - сказал он, все еще стоя на коврике возле камина спиной к огню, без сюртука; он разглядывал женщину с откровенным любопытством, а ее сдержанное самообладание, которое так ему нравилось, подстегивало его, делая его чуть ли не развязным. Какое ни с чем не сравнимое счастье так владеть собой и ситуацией!