Следующий вечер застал его вновь на прежнем месте - в излюбленном укромном уголке "Красного льва"; он сидел там, благопристойный и, как прежде, умеренный, сидел, упрямо ожидая последующих событий.
Так верил он или же не верил тому, что Коссетей и Илкестон - это его судьба? И вроде нет там ничего завидного, но в силах ли он вырваться? Найдутся ли в нем внутренние силы, которые помогут освобождению? Или он всего лишь глупенький несмышленыш, не имеющий мужества жить жизнью, которой живут другие парни - пить в охотку, блядовать в охотку, и все это без зазрения совести.
Некоторое время он держался. Потом напряжение стало невыносимым Горячая волна чувств, всегда дремавшая в его груди, грозила выплеснуться наружу, набрякшие кисти рук подрагивали, в голове теснились сладострастные картины, глаза словно наливались кровью. Он яростно боролся с собой, чтобы остаться прежним и не сойти с ума Он не искал себе женщину. Он вел себя как всегда, заглушая безумие, пока не понял, что надо либо что-то сделать, либо размозжить себе голову о стену.
Тогда он намеренно отправился в Илкестон - молчаливый, сосредоточенный, побежденный. Он пил, чтобы напиться. Жадно глотал рюмку за рюмкой, пока лицо его не покрыла бледность, а глаза не загорелись огнем. Но ощущение свободы так и не приходило. Он провалился в пьяное беспамятство, потом проснулся в четыре утра и продолжал пить. Он должен обрести свободу. Постепенно напряжение спало. Его охватило счастье. Сосредоточенное молчание раскололось - он стал словоохотлив, болтлив. Он был счастлив, чувствуя единение с мирозданием, горячую, кровную общность. Вот так, после трех дней беспробудного пьянства, он вытравил из своей души невинного юношу, возбудив в себе, чувство сопричастности реальной жизни, убивающее сокровенные юные мечты. Но он добился довольства и успокоения, уничтожив свою индивидуальность, беречь и лелеять которую призван зрелый возраст.
Он стал забулдыгой, изредка позволявшим себе трех-четырехдневные загулы. Делал он это бездумно. Но в душе зрело негодование. Женщин он сторонился, чурался.
Когда ему исполнилось двадцать восемь и он превратился в степенного светловолосого и коренастого увальня с румянцем во всю щеку и голубыми глазами, глядевшими на мир честно и прямо, он возвращался однажды из Коссетея с поклажей - грузом семенного материала из Ноттингема. Это был период перед новым загулом, поэтому он шел, устремив взгляд перед собой, настороженный, но сосредоточенный, зорко подмечающий все, но чуждый этому всему, замкнутый в себе самом. Дело было после Нового года.
Твердым шагом он шел рядом с лошадью, слыша, как на крутых спусках начинает дребезжать поклажа. Затем дорога пошла вниз, она вилась по берегу и между изгородей, так что впереди расстилалась лишь на несколько метров. Осторожно поворачивая лошадь на взгорке, отчего та, упираясь, едва не вылезала из оглобель, он заметил, что навстречу идет женщина. В первую минуту мысли его, однако, были все еще заняты лошадью.
Затем он повернул и стал смотреть. Женщина была в черном, небольшого роста, изящная, что видно было и под длинным черным плащом, шляпка у нее на голове была тоже черная. Шла она торопливо, словно не видя ничего вокруг, чуть наклонив вперед голову. Поначалу именно эта необычная походка - стремительная, сосредоточенная и как бы отрешенная от всех и вся, приковала к себе его внимание.
Услышав стук телеги, она подняла голову. Лицо у нее было бледное, на светлой коже выделялись густые темные брови и большой, странно сжатый рот. Лицо он увидел ясно, словно вдруг освещенное вспышкой света. И увидев отчетливо эти черты, он внезапно почувствовал, как внутри него что-то разомкнулось, как он замедляет шаг в нерешительности, ожидании.
"Это она", - невольно мелькнуло в голове. Она отступила, пропуская месившую жидкую грязь телегу, посторонилась, прижимаясь спиной к береговому откосу. Идя рядом с все еще упиравшейся лошадью, Том встретился с женщиной взглядом. Он тут же отвел глаза, отвернулся, но все его существо пронзила радость. И радость эта была безумной и безотчетной.
В последнее мгновенье он повернул голову и успел увидеть черную шляпку, очертания черного плаща, ее удалявшуюся фигуру. И она скрылась за поворотом.
Вот и все. Но ему показалось, что он очутился в чужой, незнакомой стране, не в Коссетее, а в чужом и хрупком мире. Он все шел, настороженный, чуткий, рассеянный. Сосредоточиться, думать, говорить он не мог, он был не в силах ни сделать лишнее движение, ни изменить размеренный шаг. Даже лицо ее вспоминалось ему смутно. Но двигался он в ее орбите, в мире, далеком от реальности. И чувство, что каким-то образом они познакомились, что знакомство состоялось, стало мучить его, как бред. Почему он так в этом уверен? Где доказательства? Сомнение его было безбрежным, как море, раскинувшееся во всей своей гибельной пустоте. А в глубине души таилось желание увериться, поверить, что они знакомы.
Последующие несколько дней он находился все в том же состоянии. А потом оно стало рассеиваться, как туман, в котором появляются очертания реальности, скучной и пустой повседневности. Он был особенно бережен с людьми и животными, но испытывал ужас при мысли о том, что в душе его может опять поселиться глухая безнадежность.
Спустя еще несколько дней, когда после ужина он стоял, грея спину у камина, он увидел в окно проходившую мимо ту самую женщину. Ему хотелось убедиться, что и она его помнит, знает о нем. Хотелось, чтобы эта их связь нашла выражение в словах. И он все стоял, жадно разглядывая ее, провожая взглядом ее удалявшуюся по дороге фигуру Он обратился к Тилли:
- Кто это может быть такая? - спросил он.
Тилли, косая сорокалетняя женщина, обожавшая его, с готовностью бросилась к окну. Она была рада, что он обратился к ней и что она может хоть чем-то ему угодить. Она вытянула голову над короткой занавеской, тугой узел ее черных волос жалко подрагивал, пока она суетилась у окна.
- Ах, ну да… - Поднявши голову, она вперила в него косой проницательный взгляд своих карих глаз. - Да знаете вы ее прекрасно… Это та самая, из дома викария, ну… знаете…
- Да откуда же мне знать-то, глупая курица! - вспылил он.
Тилли покраснела, втянула голову в плечи, и острый взгляд косых глаз выразил нечто вроде упрека.
- Как "откуда", если это его новая экономка!
- Ну, а дальше?
- Что "дальше"?
- Сказать "экономка" - это все равно что сказать "женщина", не так ли? Известно же про нее еще что-нибудь! Кто она? Есть у нее фамилия?
- Если и есть, мне ее не докладывали, - парировала Тилли, не желавшая пасовать перед мальчишкой, так нежданно превратившимся в мужчину.
- Ну, как ее зовут? - спросил он помягче.
- Вот уж не скажу вам точно, - с достоинством ответила Тилли.
- И все, что тебе удалось узнать, это что она служит экономкой в доме у викария?
- Да называли мне ее имя, только, убей меня, не вспомню его сейчас!
- На что же тебе, бестолочь, дубина стоеросовая, голова дана, а?
- На то же, что и остальным, - ответила Тилли, которая обожала перепалки, когда он честил ее почем зря и как только не обзывал.
После этого оба успокоились, и наступила пауза.
- Наверное, и никто бы не запомнил, так я думаю, - бросила пробный шар служанка.
- Чего "не запомнил"?
- Да как звать ее!
- Почему же?
- Она издалека приехала, из чужих краев, кажется.
- Кто тебе сказал?
- Уж сказали. А больше я ничего не знаю.
- Откуда же она приехала, как ты слышала?
- Не знаю я. Говорили, что она родом из Польши, не знаю, правда или нет, - затараторила Тилли, понимая, что тут же ее прервут расспросами.
- Родом из Польши? Да почему из Польши-то? Кто это придумал такую дичь?
- Так говорят, а мое дело маленькое.
- Кто говорит?
- Миссис Бентли говорит, что она не то из Польши, полька то есть, не то уж не знаю кто.
Единственное, чего опасалась сейчас Тилли, что дала новую пищу для расспросов.
- А она откуда знает?
- Все говорят.
- А зачем она тогда сюда приехала?
- Вот этого уж не скажу. И девочка с нею маленькая.
- Девочка?
- Лет трех-четырех. С пушистыми волосами.
- Черненькая?
- Белая. Что называется, белокурая. А волосы пушистые-препушистые!
- И отец имеется?
- Не слыхала что-то. Не знаю.
- Так зачем она пожаловала?
- То мне не ведомо. Викарий ее нанял, а больше ничего не скажу.
- А ребенок-то ее?
- Наверное. Так говорят.
- Кто тебе все это наплел про нее?
- Ну, Лиззи в понедельник говорила. Это когда та женщина мимо прошла.
- А вам обязательно надо языки чесать, если кто мимо проходит.
Брэнгуэн постоял в задумчивости. В тот вечер он отправился в коссетейский "Красный лев" не без задней мысли разузнать что-нибудь еще.
Он узнал, что она была вдовой доктора-поляка. Что ее муж, эмигрант, умер в Лондоне. Что говорит она с акцентом, но понять ее можно. Что живет она с маленькой дочкой по имени Анна, а фамилия женщины Ленская - миссис Ленская.
Брэнгуэн почувствовал, что вступает в волшебный мир нереального. И почувствовал странную уверенность, что женщина эта с ним связана и предназначена ему. И очень хорошо, и правильно, что она иностранка.
Все для него моментально переменилось, словно мир вокруг родился заново и наконец-то он, Брэнгуэн, получил в нем свое место и зажил действительной жизнью. До этого все было сухим, скудным и как бы призрачным. Теперь же вещи обрели ощутимую плоть.