Он уже крутит в ладонях хлебные шарики, но потом отказывается от этой мысли: слишком известно, одного взгляда достаточно. Лучше не надо.
Куфальт начинает нервничать. Уже звонят - конец последней прогулки, через четверть часа начнется прием у врача. Может, все же взять сотенную с собой? Свернуть плотно и засунуть себе в зад. А вдруг сеточник дал знать главному в лазарете, и тогда его так обшмонают! С них станется - возьмут и обследуют на рак прямой кишки!
Он в полной растерянности. Вот точно так будет, когда он отсюда выйдет. Там тоже тысячи возможностей и в каждой своя закавыка.
Нужно уметь принимать решения, а он именно этого и не умеет. Да и откуда бы? Ведь в течение пяти лет за него все решали другие. Они говорили: "Ешь!" - и он ел. Они говорили: "Проходи в дверь!" и он проходил. А когда говорили: "Сегодня напишешь домой", - он садился и писал письмо.
Форточка тоже неплохая вещь. Но каждому дураку известна. В одной из досок на койке есть трещина, но если кто случайно кинет взгляд, бумажка сразу бросится в глаза. Он мог бы поставить табуретку на стол и положить эту штуковину сверху на плафон лампы, но так все делают, а кроме того, вдруг кому-то взбредет заглянуть в глазок как раз в тот момент, когда он залезет на стол.
Куфальт рывком оборачивается и глядит на глазок. Точно, нутром учуял, - это он и есть, это его рыбий глаз зырит в камеру!
С наигранным бешенством он подскакивает к двери, молотит по ней кулаками и вопит:
- Проваливай от глазка, кальфактор, чего пялишься, падла проклятая!
Гремят ключи, дверь распахивается, и в проеме возникает главный надзиратель Руш.
Теперь полагается разыгрывать сцену, ибо Руш любит только собственные шутки. Главный надзиратель ценит в арестанте в первую очередь смирение, поэтому Куфальт изображает полную растерянность и, заикаясь от робости, лепечет:
- О, простите, господин главный надзиратель! Господин главный надзиратель, простите, я думал, это гад кальфактор, он вечно подглядывает, куда я табак прячу.
- Ну и что? Ну и что? Чего шум-то поднимать. А то краска с двери облетит!
Куфальт, льстиво улыбаясь:
- Господину главному надзирателю известно, у меня всегда все в наилучшем виде, и в краске ни одной трещинки.
Главный надзиратель Руш - этакий маленький, заросший щетиной бонапартик, истинный властитель тюрьмы, молчун и любитель ошарашить арестантов неожиданным ходом, непримиримый враг любых новшеств, противник деления арестантов на категории, а так же директора, других тюремщиков и каждого заключенного в отдельности, - главный надзиратель Руш не отвечает, а молча направляется к шкафчику, на котором висит табличка с личными данными и перечнем положенных льгот.
- Что с птицами? - спрашивает он.
- С птицами? - переспрашивает Куфальт, еще не зная, обернется все шуткой или нет.
- Да, да! С птицами! - злобно рычит деспот и тычет пальцем в перечень льгот. - Тут написано: две канарейки. Где они? Продал, так?
- Что вы, господин главный надзиратель, - обиженно тянет резину Куфальт, а сам с ужасом думает об ассигнации, засунутой в шарф. - Желтые пичужки загнулись зимой, когда отказало отопление. Я же вам докладывал!
- Враки. Враки. Чистая брехня. Враки. У сапожника две лишних. Наверняка твои. Продал!
- Что вы, господин главный надзиратель, я же вам заявлял, что они подохли! Ходил к вам в стекляшку и докладывал!
Главный стоит под окном, повернувшись к Куфальту спиной. Тому видны лишь пухлые белые руки, играющие ключами.
"Только бы ушел! - мысленно молит Куфальт. - С минуты на минуту объявят медосмотр, а у меня ассигнация в шарфе! Я же завалюсь! Опять попаду под следствие!"
- Третья категория! - ворчит главный. - Вечно третья категория… Все беспорядки от нее. Ваши деньги, те, что здесь заработаны…
- Да? - спрашивает Куфальт, поскольку никакого продолжения не следует.
- В благотворительном обществе. Можешь еженедельно получать по пять марок.
- Господин главный надзиратель, - канючит Куфальт, - пожалуйста, не делайте этого, ведь я так старался, так драил камеру!
- Ну и что? Сделаю. Еще как сделаю. Мне все едино. Драил? А с птицами - полный порядок! Ха-ха-ха!
- Ха-ха-ха! - послушно вторит ему Куфальт.
- А что случилось, - спрашивает главный (вдруг оказывается, что он умеет говорить связно), - что случилось с сетевым мастером и новым кальфактором?
- Новый кальфактор? - удивляется Куфальт. - Разве теперь у нас новый? Я его еще и в глаза не видел.
- Трепня! Пудри мозги кому другому! Десять минут пробыл у них в камере!
- Что вы, господин главный надзиратель, я сегодня выходил из камеры только на прогулку!
Главный надзиратель задумчиво проводит пальцем по крыше шкафа. Осматривает палец - не сказать, чтобы недовольно, - потом обнюхивает его, но нет: на шкафу нет и намека на пыль. Он спохватывается и направляется к двери.
- Значит, так: заработанные деньги - через благотворителей.
Куфальт судорожно соображает: "Если сейчас ничего не скажу, он уйдет, и я смогу притырить сотнягу, но зато завязну у благотворителей. А заложу этих двоих, потеряю сотню, зато послезавтра получу свои кровные на бочку. Правда, тоже не верняк".
- Господин главный надзиратель…
- Ну?
- Был я у них в камере.
Тот стоит молча, ждет. Наконец не выдерживает:
- Ну и что?
- Он получает для толстяка-еврея письма. Стоило бы там у них пошмонать.
- Только письма?
- Не за красивые же глаза он это делает.
- Знаешь что-нибудь?
- А вы пошмонайте, господин главный надзиратель. Сегодня же, да прямо сейчас - найдете кое-что стоящее.
Дверь распахивается:
- Куфальт, к врачу!
Куфальт молча глядит на Руша.
- Дуй! - милостиво разрешает тот. - Птицы здесь все как одна дохнут.
"Этой падле - мастеру - я здорово вмазал, - думает Куфальт, спускаясь по лестнице. - Некогда будет в моей камере ковыряться. Господи, да что я, теперь же это без разницы! А сотняга-то все еще при мне, проклятье!"
6
Перегнувшись через перила, надзиратель глядит Куфальту вслед:
- Поторапливайся, Куфальт! Чего мнешься, будто дорогу забыл? Небось частенько к врачу заглядывал!
"А вот и нет, - думает Куфальт. - С тех пор как он на меня настучал за симуляцию, - я разодрал палец и не мог вязать сети, - и трех раз у врача не был. И вовсе я не симулировал и палец на самом деле раскровянил".
Нет, похоже, шансы притырить куда-нибудь кредитку равны нулю. Во всех коридорах толпится народ. Кто на прием к директору, кто к инспектору полиции, кто к инспектору по труду, к врачу, к пастору, к воспитателю - во всех секциях лязгают замки, звякают задвижки, бегают тюремщики со списками, плетутся арестанты в синих мешковатых штанах.
"Все-то у меня выходит вкривь и вкось. Раз в кои веки наберусь храбрости и отхвачу кус, а все равно настоящим вором никогда не стану…"
Внизу его приветствует старший надзиратель Петров, старый поляк из Познани, еще с довоенных времен служащий в тюряге, любимец всех заключенных.
- А, Куфальт, старина, отбарабанил свой срок? Видишь, пролетел как один миг! И зачем только главный предоставил тебе камеру? Мог бы и на лестнице отбыть это времячко! Сколько, сколько? Пять лет? Ну, Куфальт, дружище, время и впрямь несется как угорелое; зато как твоя милашка обрадуется тому, что ты для нее сберег!
Толстяк Петров радостно хмыкает, арестанты одобрительно ухмыляются.
- Нет-нет, брат Куфальт, стань-ка вон там, браток. Не рядом с Бацке, а то начнете болтать. Главный-тο зыркает из своей стекляшки, так и зыркает, так и зыркает! Давай-ка вот сюда и чтоб три шага дистанция. Эй, новичок-очкарик, куда собрался? Ишь разлетелся на всех парах! В Гамбург захотелось? Побудь с нами, сынок, постой, отдохни малость… Дальше ходу нету.
Чуть ли не три десятка арестантов столпились уже у врачебного кабинета в ожидании осмотра, а из всех секций тюрьмы все подходят и подходят жаждущие приема. Куфальт углядел в толпе Малютку Бруна и издали дружески машет ему рукой.
- Ну, сегодня опять простоим тут до скончания века, - жалуется он спине стоящего впереди. - И жратва наверняка простынет, пока мы тут толчемся. А ведь сегодня на обед горох.
Сосед спереди оборачивается. Это долговязый доходяга в немыслимом тряпье: штаны - сплошь из синих и голубых заплат, кургузый жилет, из-под которого торчит рубаха, и куртка с рукавами до локтей. Венчает все это маленькая головка тыковкой с испитой и злобной физиономией.
- Ну и вырядили же тебя, - говорит Куфальт. - Наверно, не потрафил кастеляну. На сколько загремел?
- Вы ко мне обращаетесь? - спрашивает долговязый. - Разве здесь можно разговаривать?
- Ясное дело, нельзя. Можешь спокойно мне "тыкать", наши параши в одно место сливают. Так на сколько ты загремел?
- Приговорили к двум годам тюрьмы. Но я невиновен, двое свидетелей оклеветали меня под присягой. Я уже подал ходатайство прокурору.
- Ну, попав за решетку, мы все плетем, что нас оклеветали, - утешает его Куфальт. - Дело знакомое. Когда ты сидел под следствием, перед судом, какая буква была написана на твоей табличке?
- На какой еще табличке? А, над дверью камеры? При чем здесь это? Ну, буква "П" - подследственный.
- Мура. "П" - значит "подозреваемый". А что теперь написано у тебя на табличке над дверью?
- "В". Это буква моей секции.