Говорили оне между собою. - когда говорили, - по-русски, как до последнего дня с матерью, которая сама и учила их, и книги с ними русские читала. На всем свете мама, такая точно, одна была; и с тех пор, как на всем свете ее будто нет, у Шуры и Мары завелась где-то внутри, около горла, беспокойная, стоячая боль - тяжесть. Оне мало Думали о ней, безропотно несли; и оттого, что несли обе - им было не легче, а тяжелее: каждая свою боль несла вдвойне.
Главное же - связь их, почти физическая, с матерью даже теперь не порвалась, только больно натянулась и все больнее натягивалась; °собенно больно и недоуменно в последнее время, когда папа объявил, что через два воскресенья у них будет "другая мама".
- Она - epiciere, - заговорила опять Шура. - Мы в этой самой комнате, где ей быть, у нашей мамы родились. Значит, это невозможно.
- Конечно, невозможно. Но что невозможно, то все-таки бывает.
- Бывает, только не по-настоящему.
- Мама раз говорила, что M-me Etamp симпатичная. Для epiciere. Папа теперь хочет, чтобы мы ее любили.
- Почему ж? Не в любви дело. Мы только про невозможность.
- Конечно, про невозможность. Это надо сказать.
- Это надо.
Опять оне замолкли, как будто задумались. Но думать было не о чем. В лавку к M-me Etamp еще мама их нередко посылала. Оне шли, чинно взявшись за руки (всегда так ходили), вежливо разговаривали с хозяйкой, которая очень была ласкова, леденцы им дарила, а оне рассматривали ее зеленые сережки, черные волосы, и жалели, что у нее такой крикливый голос.
Изумляло, как это не понимают "другие": им все просто, и ничего не кажется невозможным. Даже старуха, которая у них теперь стряпает и за бельем следит, и та радуется: это, говорит, и вам, и отцу хорошо: она богатая; отец эписери займется и масонскую тяжелую работу оставит; оба они молодые, красивые, она - хозяйка, дом умеет держать…
Девочки улыбались старухе, - она ведь за них радовалась… Наверно, M-me Etamp умеет дом держать… Но старуха прибавляла, расхваливая вдову: "Вам, сироткам, она доброй матерью будет…". И девочки растерянно переглядывались, не зная, как объяснить старухе, что все это совершенно невозможно.
Когда на осеннем, ярко-зеленом небе крыши стали угольно-черные, пришел папа с работы. Издали слышен был говор, шаги, - он возвращался домой с другими.
Заметил девочек на пороге, сказал им что-то ласковое, засмеялся и в дом прошел. Скорей рабочее платье скинуть, - ужинать пора.
Прежде и папа дома по-русски говорил, а теперь с кем же, старуха не понимает, совсем отвык. Девочки по-французски отлично знали - не учились, само оно, из воздуха как-то пришло к ним. И русского в доме только и осталось теперь, что говорили оне по-русски между собой; и думали, конечно.
От мамы оне много слышали о России, и о том, что Россию надо любить. Но оне не любили; не знали, как любят никогда не виденное. Рассказывала мама и про войну, про то, как папа совсем молоденьким был ранен, а мама в госпитале была сестрой и его выходила; как потом они вместе бежали, долго скитались без работы, пока в этом городке не сделался папа каменщиком; наняли домик, поженились, а потом родились и Шура с Марой, вместе, в день всех святых.
Соседки говорили, что это хороший день, и хорошо быть "ju-melles". О папе говорили, что он очень красив, а маму жалели: такая она была худенькая, бледная, слабая.
Слушая мамины бесконечные рассказы о неизвестном, девочки все это по-своему, по-особому, конечно, представляли. И по-особому в него верили. Раз, давно уж, мама сказала: "Я ведь не так молода и не очень здорова; вы, двойка моя, смотрите, помните обо мне, когда я уйду". Девочки хоть и маленькие еще были, очень испугались: знали, что "уйду", - значит "умру". Знали про смерть, в их же городке умирали разные чужие люди… Но мама? Ведь она не чужая, она совсем другое?.. Увидав, что оне испугались, мама засмеялась, успокаивать стала: "Да вы еще, может, раньше меня уйдете и там меня поджидать будете; а если нет, если я сперва, - я буду ждать вас и дождусь. Так прямо и явитесь, память только обо мне не теряйте".
- А где же ты будешь?
- Да уж где ни буду, а вам той страны не миновать.
У девочек, совсем тогда маленьких, все спуталось в голове от страха; а услышав о "стране", Мара спросила:
- Хорошая страна? Вроде России?
Шура, однако, быстро и решительно добавила:
- А нельзя ли, чтоб и ты, и мы здесь остались, никуда не уходили?
Оказалось - нельзя. Мама заболела, месяца три пролежала и умерла. Девочки, уже большие, понимали теперь смерть по-настоящему - ой-ой, как! Но вот это осталось у них, неистребимо: хоть и умерла, а ничего, жива где-то; надо только не забыть, совсем, совсем ее не забывать.
В доме, внизу - сени, чулан, кухня большая, где обедают. После ужина папа, если погода хорошая, выходил курить наружу; а последнее время совсем уходил, в кафе, или куда еще. Девочки и не слышали, когда он возвращался; давно уж, с самой болезни маминой, спал он наверху, в чердачной комнате.
А первый этаж - две комнатки славные, беленькие; одна поменьше, где стоят две детские кроватки, - но Шура и Мара не спят в них; оне спят в большой комнате, на широкой белой кровати, изголовьем в белую стену; на той самой кровати, бывшей маминой и папиной, на которой мама и умерла.
Каждый вечер, чуть из-за стола, еще старуха в кухне возится, - спешат с папой проститься, спешат - бегут по лестнице, спешат платьица скинуть, умыться - и в постель. Постель большая, оне маленькие, надо поближе друг к другу. Улягутся, наконец, и тогда Шура или Мара, или обе вместе, непременно скажут:
- Ну, давай!
Это значит, что в темноте оне будут, вместе - не думать, не вспоминать о маме, а представлять ее себе всю, живую, каждую ее милую, знакомую черточку: родинку маленькую на виске, у глаза, розовую нежную ладонь, щербинку на переднем зубе, справа, прядку темных волос над ухом… Ну, все, словом, как есть. Иногда, шепотом, одна другой что-нибудь напоминала…
На этом девочки обычно и засыпали, - не сразу, не скоро, но спокойно, как будто, мама, живая, сидела сама у их постели.
Оттого-то, нынче, по утрам, особенно казалось им невозможным, что через одно и еще через одно воскресенье, на этой самой постели будет спать папа с M-me Etamp, эписьеркой, и что она после мэрии сделается для них еще какой-то, другой, мамой.
- Если у нашего кюре спросить, - сказала рыженькая Шура. - Он, наверно, скажет - невозможно.
Мара пригладила серебристые волоски. Согласилась.
- Давай, спросим. Он скажет. Ведь это он сказал, когда ее увезли, а мы плакали на улице: votre mere vous regarde. Он, значит, тоже думает, что она жива.
Было яркое утро южного осеннего дня. Утро не воскресное, но девочки знали, что оне в этот ранний час непременно встретят кюре где-нибудь близ церкви.
Взялись за руки и пошли по теплым тенистым улочкам - вниз.
Было это в Шуре и Маре довольно примечательно, что никаких людей оне не дичились, не боялись; кто бы их о чем ни спросил - охотно отвечали; и каждому хотели, при случае, сказать или сделать приятное. А еще замечательнее в них - странное, порою, знание того, о чем никто им никогда не говорил; знание "из воздуха" и даже, собственно, не знание, потому что слов для него ни малейших не было у них; так что-то вроде знания, хотя и твердого, ощутительного. Зато многое, что знают дети их лет, - девочкам было неизвестно и не занимательно. Никто бы не угадал (если б и захотел кто-нибудь внимательный) - что этих девочек развеселит, что озаботит.
Мама им много о чем рассказывала, но о таких вещах, как, например, о Боге, - почти ничего. От других оне тоже много про это не слышали. В городке была церковь, большая, собор; была и маленькая, был кюре, которого называли г. аббат. Но мама сказала как-то, что это не ихние церкви и кюре не ихний; а у них есть свои. Потому и не похоронили маму тут, а увезли в большой город, куда-то, где, говорили, есть "свой" кюре и "свое" кладбище. Это очень девочкам не понравилось, и, раз навсегда, в это не поверилось. Оне давно, не сговариваясь и не рассуждая, решили про себя: всякие, без различия, кюре, и все церкви одинаково относятся к Богу; Бог же - что-то хорошее, необходимо нужное, но о чем говорить нельзя, потому что нечего.
Оне и теперь пошли искать кюре не для разговоров о Боге, а просто, чтоб посоветоваться насчет дела насущно-важного. f
Молодой быстроногий аббат с книжечкой встретился им в платановой аллее, которая вела прямо к собору.
Девочки подошли, сделали книксен, и Мара заговорила:
- Мы хотим спросить вас, М-г ГаЬЬё, не правда ли, мы верно думаем, что наша мама - жива?
Как ни неожиданно было появление девочек и вопрос - через две-три секунды аббат все вспомнил, сообразил и горячо ответил:
- Mes cheres petites, не сомневайтесь в этом. О, конечно, ваша maman любит вас, смотрит на вас. Любовь никогда не умирает, любовь всегда жива.
- Merci bien, m-r ГаЬЬё, - сказала Мара. - Мы так и думали. Оттого это и невозможно…
- То есть, - пояснила Шура, - чтобы другая живая мама, не наша, на той же постели спала.
Аббат растерялся, заикнулся: