На вокзале он, без намерения, заговорил опять отчетливо, даже запинаясь иногда, как выучивший русский язык иностранец. Все, что ыло можно там получить, - скверный кофе с какими-то темноватыми сухими лепешечками - он, конечно, получил. А когда сказал, что заплатит долларами, то, по испуганно-счастливому лицу и шепоту, понял, что его принимают за важного американца и дали бы, пожалуй, то же и без заветного "прошу вас". Московский поезд отходил в восемь часов. С билетом, который Леонид захотел приобрести немедленно, вышла, было, заминка. Не тех стал просить. Но сейчас же подвернулся и нужный человек. И самый наилучший билет был у Леонида в кармане, когда он вышел опять на площадь.
Кофейная водица с лепешками все-таки подкрепила его, согрела тело; но полусон не проходил, стал лишь сквозистее; и тупость в мыслях была та же.
"Куда теперь, до восьми-то часов?" - лениво подумал он. Ничего не хотелось. И бродить по этому чужому городу не хотелось. Однако пошел; просто пошел, как бы никуда, - куда ноги поведут.
Ноги и повели. Остановившись около разваленного дома (новый, что ли будут строить?), Леонид заметил, что широкая улица эта могла быть когда-то и Литейным. Затем ноги повернули налево, в улицу более узкую, с такими же молчаливыми, без лавок и вывесок домами, как везде. Иные были, однако, заново раскрашены в весело-грязные тона. Леонид и раньше уж где-то приметил подобную раскраску. Да какое ему дело? Вдруг ноги остановились. Улицу пересекала другая. На противоположном углу стоял дом, не особенно высокий, хотя пятиэтажный; такой ветхий, что новая краска на нем не держалась, и был он цвета неизвестного, пегий. Леонид долго и задумчиво смотрел на него, пока из темных глубин сознания медленно что-то выплывало и выплыло: дом был тем самым домом… нет, подобием того самого дома, где Леонид жил, когда был Петербург; отсюда он ходил в гимназию (совсем близко!), отсюда уехал и на юг, - чтобы не возвратиться. Вот, все окна третьего этажа, на обе улицы, точь-в-точь окна их квартиры. С фонариком, на углу, - гостиная… А два дальних окна - Ганина комната.
Ганя! А ведь она, может быть, жива? Тетя Миля была старая, а Ганя - его, Леонидова, ровесница… Память, точно обрадовавшись, вдруг нарисовала перед ним, и преясно, Ганю; и девочкой, и, потом, большой; их игры, их размолвки. Странно! Давно все это забыл, как в омут ухнуло. А теперь - не угодно ли? Очень странно.
Удивляться, впрочем, не стоило. Или все, сплошь, странно; везде, - и вокруг Леонида, и он сам, стоящий перед подобием своего дома, странен, - или ничего нет странного; все возможно и обыкновенно. Возможно, например, что войди он сейчас в этот дом, спроси Ганю, - Ганя там и окажется. Почему это странно?
Двинулся, пересек улицу наискосок, вошел в подъезд. Лестницу не узнал, но подобие было. Дверь - тоже подобие; белели на ней какие-то записки, - Леонид не читал. Быстро позвонил и тут же заметил, что дверь не заперта. Хотел толкнуть, но за дверью послышался шум, тяжелое отхаркиванье, потом она приотворилась.
- Кто там? Кого? - прохрипел мужской голос.
- Прошу вас, пожалуйста, - начал Леонид, не замечая, что говорит не только отчетливо, а уже почти подражая иностранному акценту, - скажите, прошу вас, не живет ли здесь госпожа Шервинская?
- Не живет, - решительно сказал "тип", отворивший дверь (Леонид так и подумал о нем - "тип"). - Да вы от кого? Здесь никаких госпожей не живет, имейте в виду.
- Тогда не знаете ли где она? - настаивал Леонид. - Скажите, прошу, знаете, или нет? Шервинская, Галина Александровна?
- Нет. Не знаю, где она, - твердо произнес тип. - Не знаю.
За спиной его в это время собралась кучка. Кто-то выглядывал из-за плеча типа, кто-то из-под руки. Разные голоса слышались: "Да кого это?", "Что нужно?", "За кем?".
- Что за кем? - неожиданно рассердился Леонид. - Я прошу сказать, если кто знает, где Галина Александровна?
Голоса испуганно загудели. Начался будто спор, даже перебранка. Но, очевидно, никто не знал. Вдруг просунулась на порог толстая баба с засученными рукавами: "Какая Алина вам?" - проговорила она с явной опаской, почти злобной, но с любопытством. "Чубариха, что ль? Чубариха не здесь, в десятом номере, на этаж вам подняться". Кто-то сказал басом: "Что вы врете? Чубариха - Марина!". "Сами врете!" - разъярилась первая баба. "Марина! Такой и не было! А Чубаро-ва в десятом - это верно!".
- Успокойтесь, пожалуйста, - произнес Леонид. - Я поднимусь в десятый. Заприте, прошу вас, дверь.
Дверь щелкнула. Леонид побежал по лестницы выше. В его доме, выше, жила "тогда" знакомая семья, в квартире, почти такой же по расположению. Здесь Леонид нашел дверь совершенно распахнутой. Слышен был шум, гам, какие-то неясные звуки; над всеми ними - неистовый звонок телефона.
- Чего вам? К кому вы? - накинулся кто-то на Леонида в передней.
Гам затих. Зашлепали туфли, захлопали двери.
- Скажите, прошу вас, Галина Александровна здесь?
- Как? - недоуменно спросил голос из темноты.
- Или Чу… Чубарову я прошу.
- А-а. Его дома нет. Вы от кого?
В коридоре зажглась слабая лампочка. Из ряда дверей ("и откуда их такое множество?" - удивился Леонид) высунулись чьи-то головы.
Перед Леонидом стоял сутулый, седоватый человек в серой рубахе под Расстегнутым пиджаком.
- Я прошу вас… - начал Леонид. Человек съежился, обернулся, крикнул кому-то: "Вот, к Илье Абрамовичу пришли!" и тотчас, зорко окинув Леонида взглядом, скрылся в одну из ближайших дверей.
В коридор вышла женщина, с закутанной головой, и спросила Леонида простуженным голосом.
- Вам что? Нету Ильи Абрамовича.
- Скажите, прошу вас, - повторил он свое, - знаете ли, где Галина Александровна… Шервинская?
Леонид стоял прямо под лампочкой. Она слабо золотила его волосы.
Женщина подошла ближе, подняла глаза. Прохрипела: "Знаю" и в ту же минуту дернулась назад, чтобы уйти. Но Леонид схватил ее за руку.
- Прошу вас, проводите меня к ней, если недалеко. Прошу вас, слышите?
Не вырывая руки, женщина молча пошла с Леонидом по коридору и толкнула одну из дверей. Леонид заметил только, что узенькая комната вся была загромождена, и не мебелью, а Бог весть чем, какими-то корзинами, кучами тряпья, всяким хламом. Только у окна, через грязные стекла которого шел бледный свет, было чище; там, на деревянном столике, лежали растрепанные книжки.
Женщина присела на единственную постель, кое-как прикрытую серым одеялом. Взглянула направо, налево. Потом быстро наклонилась к самому уху Леонида, сидевшего с ней рядом, и, обдавая его кисловатым запахом старой шерсти, кухни и нездорового человека, едва слышно прохрипела: "Леня, ты нелегально, ты белый; ты погубить нас пришел? Уйди, сумасшедший, проклятый. Уйди".
Леонид понимал, что эта женщина, пожилая и желтая, с закутанной головой, так что из-под серого платка виднелся, главное, сухой длинный и бледный нос, - что это Ганя. Но совершенно так же отчетливо и полно - не верил, что это Ганя. Подобие его могло еще смутить: но здесь не находил он и подобия.
Женщина, все также озираясь, продолжала шептать:
- Илья Абрамович партийный. Да чистка будет. А теперь, что будет? В заграничном пальто его спрашивали. Да еще я, как дурища, в комнату повела, сама не знаю…
- Ты за меня не бойся, - проговорил Леонид, не совсем ее понимая. - Я иностранец, да и так в полной безопасности.
- Тише, тише… - прошипела женщина, закрывая ему рот рукой. - Иностранец! Того чище! А какие разговоры у партийного человека с иностранцами? Зачем иностранец в частную квартиру к партийцу лезет? Я тебя знать не знаю. Уходи, а то крикну сейчас на коридор, что ты самовольно. И милиция недалеко.
- Я прошу тебя не делать этого. Да что ты шепчешь? Мы одни.
- Уходи, - злобно проскрипела женщина. - О-о! Карлушка мой сейчас придет с пионерского, увидит, тогда уж пиши нам пропал. Да все равно, все на коридоре видели, донесут… О-о!
- Я ухожу, прощай, - сказал Леонид, поднимаясь. - А ты не бойся, я их попрошу…
В ту же минуту понял, что говорит пустяки. Попросит? Кого? Всех, кто его видел? Но как узнать именно тех и всех, кто видел? И где их отыскивать? По комнатам ходить? В нижнюю квартиру спускаться? Да о чем и просить? Чепуха, чепуха! В первый раз почувствовал он бессилие - своего дара. Что женщина заботится не о нем, а о себе, - это он уже понял. Было жалко ее очень.
На пороге остановился, обернулся.
- Не нужно ли тебе денег? У меня доллары.
В миг женщина была около него. Блеснули глаза; руки, которыми она стала поправлять платок, у нее затряслись.
- Шш… Нельзя. Если видели, сейчас дознаваться… откудова? Ну да может… Илья Абрамович как-нибудь… Давай уж, давай.
Леонид сунул ей бумажки, сколько захватилось, и вышел в коридор. Любопытно-испуганные лица опять высунулись из дверей по сторонам. А с порога дальней двери несся за ним хриплый, но теперь нарочито громкий голос женщины: "И дожидаться нечего было. Илья Абрамович к вашей специальности безо всякого отношения… В Орзо-вуч обратитесь, может, там сведения дадут. А Илья Абрамович совершенно ни при чем, вы же ему неизвестны…"
На площадке лестницы Леонида толкнул с грохотом бегущий мальчишка. Лет семи, низкорослый, испитой, гологоловый, в громадных, скорежившихся башмаках, грязный, а все-таки хорошенький. С полминуты изумленно смотрел на Леонида (заграничное пальто опять), потом скорчил гадкую гримасу, дрыгнул ногой, протрещал что-то, - не то поговорку, не то частушку, или так, - слов Леонид не понял. "Карлуша!" - крикнул кто-то из коридора. Это было последнее, что донеслось оттуда до уходящего Леонида.
"У меня жар, кажется", - поморщился Леонид и опять прилег на Диван. "Вот некстати! А которое сегодня число?".