Прибавьте, что с нашей стороны было бы довольно ошибочно и глупо считать себя умнее их (между прочим, мой друг, майор Паркер с видимым удовольствием утверждает, будто так оно и есть). Правда заключается в том, что их ум следует методам, отличным от наших: одинаково далекий как от нашего классического рационализма, так и от чисто немецкого педантичного лиризма, английский ум отличается крепким здравым смыслом и отсутствием какой бы то ни было системы. Отсюда простой и естественный тон, придающий еще больше очарования пристрастию этого народа к юмору.
Но вот я вижу в окно, как ведут под уздцы моего коня. Значит, надо мне отправляться к ворчливым фермерам и раздобыть у них соломы для квартирмейстера, который вроде бы строит конюшню. Тем временем вы, о моя воительница, меблируете свой будуар и подбираете для его стен полосатые шелка нежнейших оттенков.
В вашей гостиной, где стиль Директории прежний
(Синева лаванд и лимонная желтизна),
Старинным креслам давно уже роль суждена
Соседствовать с разностилицей неизбежной -
С кушеткой внеисторической и безмятежной…
(Синева лаванд и лимонная желтизна.)Здесь, угождая изысканным одалискам
(Синева лаванд и лимонная желтизна),
Щеголи-офицеры могут болтать допоздна,
В ярких мундирах красуясь, без всякого риска
Будут они похваляться победою близкой…
(Синева лаванд и лимонная желтизна.)Стены голые, словно простенки старого храма
(Синева лаванд и лимонная желтизна),
Еще будут ждать, что пора наступить должна,
Когда какой-нибудь первый консул с упрямым,
Непреклонным лицом сюда ворвется снаружи,
Всю Директорию нашу и этот покой разрушив…
(Глаз-лаванд синева, чьих-то щек желтизна.)
- Разве вы поэт? - недоверчиво спросил меня полковник Брэмбл, заметив, как я выстраиваю, одну под другой, короткие фразы одинаковой длины.
Я решительно протестую.
V
Четыре дня подряд лил дождь. Тяжелые капли монотонно барабанили по вогнутому брезенту палатки. А за палаткой, в поле, трава исчезла под слоем желтоватой грязи. По ней хлюпали солдаты, и при каждом их шаге казалось - какой-то огромный великан щелкает языком.
- "…И земля стала растленна, - вслух читал падре. - И сказал Бог Ною: "Сделай себе ковчег из дерева гофер; отделения сделай в ковчеге и осмоли его смолою внутри и снаружи… В сей день разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились", - продолжал доктор. - Этот потоп, - добавил он, - вполне реальный факт. Он действительно имел место, ибо все восточные мифологии упоминают его. Речь, несомненно, идет о разливе Евфрата; вот почему ковчег был смыт в глубь суши и в конце концов очутился на холме. Подобные катастрофы часто происходят в Месопотамии и в Индии, но в Бельгии они редки.
- В семьдесят шестом году в Бенгалии от циклона погибли двести пятнадцать тысяч человек, - заметил полковник. - Месье, пожалуйста, налейте всем портвейну.
Полковник обожал всякого рода цифровые справки, и это оказалось большим несчастьем для Ореля, неспособного запоминать числа. Он ежедневно расспрашивал его о количестве жителей какой-нибудь деревни, о численности сербской армии или о начальной скорости пули, выпущенной из ствола французской винтовки.
С ужасом предвидя вопрос полковника о суммарном среднем уровне осадков во Фландрии (в футах и дюймах), он поспешил предпринять отвлекающий маневр.
- В Поперенге, - сказал он, показывая книгу, которую читал, - мне попалось одно довольно любопытное старинное издание. Это - описание Англии и Шотландии, принадлежащее перу Этьена Перлена. Париж, тысяча пятьсот пятьдесят восьмой год.
- Хоу! - воскликнул полковник, питавший к старинным книгам не меньшее уважение, чем к старым солдатам. - И что же говорит этот мистер Перлен?
Орель наугад раскрыл книгу и перевел:
- "…После обеда скатерть убирают. Дамы удаляются. Гладкий стол сделан из красного индийского дерева. Бутылки поставлены на подносы из того же дерева. Название каждого вина выгравировано на серебряной пластинке, прикрепленной к горлышку бутылки; гости выбирают желаемое вино и пьют его с такой серьезностью, словно каются в грехах; при этом они провозглашают здравицы в честь выдающихся людей или же модных красоток. Это они называют тостами".
- Модные красотки - звучит совсем неплохо! - сказал доктор. - Быть может, Орель хоть немного почувствовал бы прелесть портвейна, если бы распил бутылочку с Габи Делис или Глэдис Купер.
- Для каждого дня недели предусмотрен особый тост, - сказал полковник. - В понедельник мы пьем за наших солдат, во вторник - за нас самих, в среду - за наши шпаги, в четверг - за наш спорт, в пятницу - за нашу веру, в субботу - за наших невест или наших жен и в воскресенье - за отсутствующих друзей и за тех, кто в море.
Орель продолжил чтение:
- "Происхождение тостов абсолютно варварское, и мне говорили, что обитатели Шотландского нагорья - это полудикие племена, живущие в постоянных раздорах…"
- Вы слышали, падре? - сказал полковник. - Месье, повторите это место специально для падре.
- "Мне говорили, что обитатели Шотландского нагорья… полудикие племена, живущие в постоянных раздорах, сохранили первоначальный характер этого обычая. Пить за здоровье кого-либо значит как бы просить это лицо охранять вас, покуда вы пьете и беззащитны. А тот, за чье здоровье вы пьете, отвечает вам: "Ипледжиу", что на их языке означает: "Гарантирую вам безопасность". Затем он извлекает из ножен свой кинжал, упирает его острием в стол и охраняет вас, пока ваш бокал не выпит до дна…"
- Вот почему, - сказал майор Паркер, - призовые оловянные кубки, раздаваемые победителям соревнований по гольфу или фехтованию, всегда на стеклянной ножке, сквозь которую виден нацеленный на тебя клинок убийцы.
- Пустите по кругу портвейн, месье, - сказал полковник, - я желаю выпить второй бокал за падре, чтобы услышать от него: "Импледжиу" - и увидеть, как он воткнет в стол острие своего кинжала.
- У меня всего лишь швейцарский нож, - ответил падре.
- Ничего, сойдет, - сказал полковник.
- Эта теория происхождения тостов весьма правдоподобна, - заметил доктор. - Мы без конца повторяем прародительские жесты и мимику, хотя они совершенно бесполезны для нас. Когда великая актриса хочет выразить чувство ненависти, она размыкает свои чарующие губки и обнажает клыки. Это - неосознанное воспоминание о людоедских инстинктах ее предков. Мы пожимаем руку друга, чтобы он не нанес нам удара, и приподнимаем шляпу в знак приветствия, ибо наши предки, представая перед начальством, смиренно обнажали головы, готовые подвергнуться усекновению…
В этот момент раздался треск, и полковник Брэмбл с грохотом повалился назад: одна из ножек его стула сломалась. Доктор и Паркер помогли ему подняться с пола, а Орель и падре, наблюдая эту сцену, не сумели удержаться от прямо-таки судорожного и упоительно приятного хохота.
- Вот видите! - великодушно вмешался майор, смущенно пытаясь хоть как-нибудь извинить Ореля, тщетно кусавшего свой язык. - Вот вам убедительный пример живучести стародавних пережитков. Думается, это падение вызывает смех именно потому, что в представлении наших предков смерть какого-нибудь мужчины воспринималась как одно из забавнейших зрелищ. Она либо избавляла вас от противника, либо, несомненно, уменьшала число мужчин, делящих между собой пищу и самок.
- Попались мы с вами, месье, - тихо проговорил падре.
- Один французский философ, - слегка успокоившись, сказал Орель, - разработал совершенно иную теорию смеха. Имя этого философа Бергсон, и…
- Что-то я слышал о нем, - перебил его падре. - Он священник, не так ли?
- А у меня есть своя теория смеха, - сказал доктор, - и она куда поучительнее вашей, майор. По-моему, смех - простой результат внезапной смены чувства изумления чувством облегчения. Молодая обезьяна, проникнутая глубочайшим почтением к старому вожаку стада, вдруг видит, как последний, наступив на банановую кожуру, поскользнулся; опасаясь несчастья, обезьянка в ужасе выпячивает грудь; но вот она замечает, что ничего страшного нет, и все ее мускулы приятно расслабляются. То есть ничего особенного, просто смешной эпизод. Обезьянка облегченно вздыхает, и от этого расслабления возникает непроизвольный, судорожный хохот. Орель сотрясается физически, ибо потрясен морально, его раздирают два сильных чувства: уважительная привязанность к полковнику, беспокойство за него…
- Хоу! - восклицает полковник.
- …и утешительная уверенность, что тот не пострадал. Вот почему лучший повод для смеха - ситуация, которая поначалу внушает нам священный ужас. Каковы самые излюбленные темы комических историй? Ад, рай, жизнь сильных мира сего и какая-то грозная тайна между всеми людьми одного поколения. Мы чувствуем, что касаемся запретных тем, одно упоминание которых способно вызвать гнев небес, и одновременно знаем, что, совершая подобное богохульство, мы ровно ничем не рискуем. Это можно назвать своеобразным видом интеллектуального садизма.
- Мне хотелось бы, чтобы вы поговорили о чем-нибудь другом, - сказал полковник. - Мессиу, почитайте-ка нам еще немного из вашей книги.