- Ах, так это вы про слесареву жену, - сказала г-жа Лемэр, ожесточенно массируя себе грудь. - Меня это нисколько не удивляет. Ведь они из Мевекерке, а уж у нас давно известно: все, кто родом из Мевекерке, - самые паршивые людишки.
- Но мне кажется, - вкрадчиво и мягко добавил Орель, - что у вас есть комната, которая вполне подошла бы для этой цели…
* * *
Восемь дней спустя деревня и бригада вкушали чистые радости медового месяца. В каждом доме какой-нибудь Джек, или Джинджер, или какой-нибудь darky помогал мыть посуду, называл бабушку "бабуся" и оживленно шутил с девушками. Личный состав лондонских территориальных частей был начисто забыт. Вечерами в просторных пустых амбарах, под аккомпанемент бретонских волынок, украшенных лентами, шли монотонные танцы.
Орель поселил падре на квартиру к молодой вдове, известной своим бьющим через край темпераментом и прозванной "г-жа Потифар". Офицеры дивизий, сменявшихся в деревне, сообщали друг другу кличку этой дамы как своеобразный пароль. Но добродетель преподобного отца Макайвора, некогда устоявшего даже перед довольно сильными чарами грех девственных негритяночек, разумеется, делала его неуязвимым и перед всеми ухищрениями этой сельской Потифар.
Паркер и О’Грэйди заняли вдвоем большую комнату в трактире с номерами для путешествующих. Трактирщика и его жену они звали "папа" и "мама". Люси и Берта, дочки хозяев, обучали их французскому. Блондинка Люси, хорошенькая и стройная, имела рост в шесть футов. Берта была посолиднее и тоже на редкость приятная. Обе эти фламандские красавицы, честные, без деланной стыдливости, жадные до денег, лишенные культуры, но достаточно тонкие, вызывали искреннее восхищение майора Паркера.
И хотя их отец именно теперь, в военное время, наживал состояние, продавая "томми" английское пиво французского производства, девушки и не думали просить у него денег на туалеты или чтобы нанять служанку, которая работала бы вместо них.
- Можно воевать, если дома тебя ждут такие женщины, - с восторгом говорил майор.
Отец семейства был человеком такого же склада. Он поведал Орелю печальную историю о гибели своего старшего сына, чудесного парня, трижды отмеченного в приказах по армии. Он говорил о нем с поистине замечательной гордостью и покорностью судьбе.
Орель посоветовал трактирщику приобрести облигации займа Национальной обороны, разумеется, при наличии нескольких сотен сэкономленных франков.
- Уже приобрел, - ответил старик. - На пятьдесят тысяч. А больше пока не надо. Повременю немного.
Вся деревня была богата. Как-то полковник Брэмбл дал монетку в два су сыну г-жи Лемэр - малышу четырех или пяти лет.
- Купишь себе конфет, - прокомментировал Орель.
- Нет-нет! Я их совсем не люблю.
- Тогда что же ты сделаешь со своими двумя су?
- Положу в копилку, а когда там наберется достаточно, заведу сберегательную книжку. Вырасту большой - куплю землю.
В тот же вечер Орель, желая позабавить Люси и Берту, процитировал заявление их братика, но сразу же понял, что это никого не смешит. Шутки насчет денег считались здесь святотатством. Чтобы поставить все на свои места, трактирщик рассказал небольшую историю с моралью.
- Когда я был молод, - сказал он, - мне часто приходилось идти в город с поручениями господина кюре. За каждую ходку я получал от него два су, которые передавал своему отцу. Но через какое-то время господин кюре стал давать мне поручения через свою старую служанку Софи. Она же не выплачивала мне эти деньги. Отец, требовавший их от меня, возмутился. Он переговорил с моим дедом, и однажды вечером у нас состоялся семейный совет по этому поводу.
- Малыш не может пожаловаться господину кюре, - сказал мой отец, - потому что если тот иногда сам зажимал эти два су, то еще, чего доброго, обидится. А если старая Софи сама прикарманивает их, то она надает нашему мальчику оплеух.
Мой дед был совсем неглуп и нашел выход из положения.
- Пойди исповедаться к господину кюре, - научил он меня. - Скажешь ему, что грешен, что, мол, прогневался на старую Софи за то, что она гоняла тебя в город и ничего не заплатила.
И представьте, все отлично сработало.
- То есть как же так? - сказал кюре. - Вот старая шельма! Ведь каждый раз она брала у меня по два су. Освободи меня, сын мой, от тайны исповеди, и тогда я сам поговорю с Софи.
Но, зная, что у нее тяжелая рука, я попросил кюре сохранить все в тайне. В дальнейшем он давал мне все поручения только лично.
Местная учительница, уроженка Лилля и обладательница единственного в деревне пианино, призналась Орелю, что сознательно изъяла из школьной программы по морали всю главу о бережливости и предусмотрительности и заменила ее уроком о великодушии и щедрости.
- Я, мадемуазель, никогда не смогу быть щедрой, - сказала учительнице одна ее восьмилетняя ученица. - Моя мать скряга, а я, чувствую, буду еще скупее, чем она.
Между тем шотландские хайлендеры превращали свои королевские шиллинги в кружки пива и задаривали обеих бережливых девушек расшитыми передничками, всевозможными сластями и открытками с вышитой надписью: "From your soldier boy". Продажей передников и красочных почтовых открыток занимались толстые и деятельные мамаши прекрасных фламандок.
- Ах, месье, - сказал однажды полковник Брэмбл. - До войны у нас говорили: "О, эта фривольная Франция!" Теперь будут говорить иначе: "О, эта суровая и мудрая Франция!"
- Да, - поддержал его доктор. - Народ Франции жесток и суров к себе самому. Я начинаю понимать того боша, который как-то сказал: "Настоящий мужчина не стремится к счастью. Только англичанин мечтает о нем". Крестьяне вашего Севера наделены какой-то удивительной волей к аскетизму.
- Месье, - сказал падре, - доводилось ли вам, еще до войны, видеть у нас француза из мюзик-холла, этакого невысокого человечка с черной бородкой, который непрерывно жестикулирует и разглагольствует?.. И знаете, месье, я был убежден, что вот это, мол, и есть настоящий француз. И, уверяю вас, тогда я даже и представить бы себе не мог вот таких набожных и трудолюбивых деревенских жителей.
- Мне нравится наблюдать их воскресным утром, - сказал майор, - когда с началом перезвона колоколов все они выходят из своих жилищ и идут в церковь к обедне, словно на спектакль в театр. Старики, дети, женщины… Ах, месье, и почему только вы не рассказывали нам обо всем этом до войны?
- А потому, - ответил Орель, - что мы и сами не знали этого.
XII
Пояс Ориона поднялся еще выше в зимнее небо. Мороз сковал грязь на дорогах. С каждым днем усиливался поток всякой домашней выпечки и разноцветных открыток, доставляемых грузовиками полевой почты. Рождество напомнило и дивизии, и деревне всю прелесть и сладость жизни.
Орель и падре долго занимались приготовлениями к рождественскому ужину. Падре приобрел у одного из фермеров индейку, достойную королевского стола. Орель ходил из дома в дом в поисках шалфея и каштанов. Паркер занялся кулинарией: ему хотелось собственноручно приготовить какой-то особенный салат, которым он очень гордился, хотя полковник довольно долго и весьма недоверчиво наблюдал за его действиями. А доктора О’Грэйди вместе с Орелем откомандировали в Байель для закупки шампанского. Доктор настоял на дегустации нескольких различных марок и, изрядно охмелев, на обратном пути высказал ряд неожиданных тезисов о смысле жизни.
В конце ужина ему разрешили пригласить в офицерскую столовую обеих своих приятельниц, Берту и Люси, на бокал шампанского, и, когда они появились в своих воскресных платьях, полковник тотчас же проиграл на скорости 61 вальс "Судьба". Ординарцы укрепили над дверью большую связку веток вечнозеленой омелы, и девушки простодушно спросили, существует ли в Англии обычай целоваться под рождественской омелой?
- Ну конечно же! Есть у нас такой обычай! - радостно воскликнул доктор.
И, заложив руки за спину, он кончиками губ запечатлел поцелуй на щечке, подставленной ему Бертой. Паркер, столь же робкий, как и доктор, проделал то же самое в отношении красавицы Люси, а Орель, дабы не посрамить честь французского мужчины, нежно поцеловал и ту и другую.
- А это, знаете ли, совсем недурно, мадемуазель, - взволнованно вымолвил маленький доктор.
- Да, - со вздохом ответила Люси, - по мне - так пусть Рождество будет каждый день.
- Но почему так часто? - спросил доктор.
- Вы и не представляете, как мы будем тосковать после войны! - вмешалась Берта. - То есть когда вы все уедете. Прежде мы ни о чем таком и не думали… никого не замечали… просто работали… ничего другого не знали. А теперь без ваших в деревне станет совсем пусто… Мы с сестрой не останемся здесь: уедем в Париж или в Лондон…
- О, это и в самом деле печально, - сказал доктор.
- Да нет же! Ничего печального! - возразил Орель. - Вы просто-напросто выйдете замуж. Пойдете за богатых фермеров, будете по горло заняты своей скотиной и курами, а нас всех забудете.
- Выйти замуж!.. Легко сказать… - заметила Берта. - Но ведь для этого нужны двое… Если на всех девушек не хватит молодых людей, то мы с Люси очень даже можем остаться старыми девами.