V
После долгих скитаний по деревням и виллам Тукция добралась наконец до Рима.
Тело ее зажило, но мысль о надругательстве терзала сердце. И ей казалось, что Рим кипучей жизнью и шумом изгладит все воспоминания. "Там я затеряюсь, как песчинка, - думала она, - и никто меня не найдет. Да и кому я нужна?"
В предместьи Рима она искала работу, но не нашла и, не зная, что делать, побрела в город.
Солнце уже закатывалось.
"Где ночевать, что есть?"
Кроме кусочка хлеба и луковицы, съеденных накануне, она не имела ничего во рту, чувствовала слабость, приуныла.
Выйдя на Via Appia, она растерянно огляделась. Неширокая улица кипела в сгущавшихся сумерках. Кое-где вспыхивали уже огоньки. Навстречу шел народ, растекаясь, исчезая в переулках, а оттуда, как волны, наплывали новые толпы.
Неумолкаемый шум голосов, крики рабов, бежавших впереди лектик, на которых полулежали нарядные матроны, подпоясанные под грудями, эллинки-гетеры, патриции с повязками на икрах для щегольства, смех белокурых блудниц, их зазывные глаза, подведенные сурьмою, возгласы продавцов сладостей и прохладительных напитков - все это ошеломило Тукцию.
Она остановилась у таверны, из которой пахнуло ей в лицо чесноком и чечевичной похлебкой, и почувствовала еще больший голод. Она подумала, что отдала бы все за кусок хлеба, и, оглядев свою пыльную одежду и ноги, обутые в грубую воловью обувь, тяжело вздохнула. Никто не обращал на нее внимания. Долго она блуждала по городу.
Давно уже на площадях зажгли светильни, давно уже уменьшился людской поток, а она шла, точно неведомая сила гнала ее вперед.
Так она добралась до храма Кастора и Поллукса. И, совсем обессилев, опустилась на ступени, чтобы отдохнуть. Ноги дрожали и как бы гудели, в ушах шумело.
Уронив голову на руки, она застыла в неподвижном положении убитой горем женщины. Долго ли так просидела - не помнила.
Кто-то тормошил ее за одежду. Она испуганно отшатнулась: перед ней стоял человек высокого роста, в тоге. Лица его она не могла рассмотреть: он повернулся спиной к свету, и только волосы его, скупо освещенные над ушами, поразили ее золотистым оттенком.
- Уже не молишься ли ты на ступенях храма? - смеясь, спросил он звучным голосом. - Проходя мимо, я подумал было, что вижу Ниобею, и потому дернул тебя за тунику.
Она молчала.
- Неужели боги лишили тебя языка? Ты, конечно, женщина из деревни и ищешь в городе работу… Но ты ничего не нашла, кроме ступеней этого храма. Что ж? Лицо твое красиво, ты молода, Венера сопутствует тебе, и ты можешь дарить ласками мужей…
- Господин мой, я не привыкла к такой жизни… Она пошатнулась (у нее кружилась голова) и чуть не упала.
- Что с тобой? - спросил он, помогая ей усесться.
- Я голодна, господин мой, я не ела… давно уже не ела…
- Встань, обопрись на меня. Я накормил тебя.
Шла за ним, как собака, не смея отстать, плохо понимая его слова.
Они остановились у фонаря, освещавшего вывеску, на которой был изображен фонтан в гуще зеленых деревьев, а у водоема девушка, кормящая гусей.
- Войдем?
Подслеповатый вольноотпущенник в старом пилее, изъеденном молью, подбежал к ним.
- Sаlve, domine noster! - приветствовал он, воздев с благоговением руки, как перед молитвою.
Очевидно, человек был завсегдатаем этой гостиницы, а хозяин ее - клиентом, потому что вольноотпущенник беспрерывно кланялся, и каждый раз все ниже, пятясь к середине атриума, точно перед ним стоял знаменитый муж, гордость республики.
Два светильника горели, потрескивая: один у имплювия, другой - у ларария. Пылал очаг, на нем жарилось мясо. Пахло бараньим жиром. Вода цистерны отражала буйное пламя, выбивавшееся из очага, как прядь рыжих волос, шевелимых ветром.
Тукция с любопытством взглянула на своего покровителя. Лицо его, красное, усеянное белыми пятнышками, было некрасиво, пухлые толстые губы презрительно выпячивались, только голубые глаза и золотистые волосы поражали редкой красотою.
- Приготовишь для нас кубикулюм, - говорил он, подходя к столу, - но сперва накормишь нас по-царски. Что у тебя есть?
- Жареное мясо, полента, бобовая похлебка со свининой, пирожки с начинкой, гусиная печенка…
- А вино?
- Есть и вина: хиосское, родосское и твое любимое - опимианское… Ты можешь, господин, взглянуть на тессеру и увидишь год консулата и месяц разливки в амфоры…
- Bene, bene… Perdisi iam, Tite, horam totam; diu te expecto puellae nutriendae causa.
- Non me irascere, domine! - вскрикнул хозяин, по спешно направляясь к очагу.
Тукция набросилась на еду: она глотала кушанья не прожевывая, почти давясь, и человек с презрительной улыбкой смотрел на ее жадность. Его забавляли: и алчный взгляд женщины, и капли пота, выступившие на лбу, и порывистые движения, когда она хватала куски мяса, и слезы на глазах, когда обжигалась.
Он велел хозяину распечатать амфору и налить вина в кубки.
- Пей, - подал он полный фиал женщине, - пей за нашу любовь…
Тукция взглянула на него сонными глазами. Горячие кушанья разморили ее.
- Пей, - повторил человек.
Она отрицательно мотнула головой, но он, ухватил се за шею, поднес фиал к ее губам и заставил выпить.
Потом она, не сознавая, что делает, выпила еще и опьянела.
Человек смотрел на нее с усмешкой.
"Голодная плебейка, - думал он, - жадная свинья, готовая на все ради желудка. И все же - она хороша".
Он допил вино, помог ей встать и повел в кубикулюм, где уже горела светильня, зажженная услужливым хозяином.
VI
Проснувшись на другой день, Тукция долго не могла сообразить, почему она находится в чужом кубикулюме, а когда вспомнила вчерашний вечер, быстро вскочила, выбежала в атриум.
В дверь, открытую на улицу, врывались потоки солнца.
"Феб-Аполлон уже выехал на золотых конях", - подумала она, вспомнив любимое выражение старого Мария, и огляделась.
От очага поднялся хозяин, недружелюбно взглянул на нее.
- Выспалась? Слава Вакху! Вчера ты так объелась и опилась, что потеряла облик женщины… Что стоишь? Неужели ты думаешь, что я буду кормить тебя сегодня?
Вспыхнув, она рванулась к двери.
- Подожди! Господин оставил для тебя десять нуммов. Бери и уходи. Да моли богов за здоровье и благоденствие Люция Корнелия Суллы.
Она взяла деньги и вышла на улицу.
Целый день бродила опять по городу, сжимая в руке серебро.
К вечеру она очутилась у лавок, где толпились полуодетые женщины. Смех и крикливые голоса оглушили ее. Она растерянно остановилась, не зная, куда идти.
- Эй ты, шкура, - кричала старая блудница с дряблыми обнаженными грудями, обращаясь к молодой, с подведенными сурьмой глазами, - хорошо выпотрошила своего Адониса?
Молчи, ночной горшок! - вскрикнула молодая и засмеялась.
- Собирались женщины, простоволосые, неряшливые, и хохотали. Старуха вцепилась девушке в волосы. Толпа окружила их. Тукция видела, как они, визжа и воя, упали на грязную землю и покатились, нанося друг дружке удары по голому телу.
- Так ее, так! - слышались голоса.
Тукция пошла вперед на огни, озираясь, полураскрыв рот от изумления. Узкая улица казалась усаженной красными цветами в темной вышине, - это светились фонари, напоминавшие формою фаллус. Их было так много, что глаза разбегались.
"Где я?" - подумала она и тотчас же догадалась ("Вот Делийский мост"), что находится в квартале, называемом Субуррою. Остановилась перед богатым лупанаром.
Над воротами его красовался освещенный фаллус, во дворе журчал фонтан, и брызги с легким шумом падали в цистерну, а рядом стояла статуя волосатого не то фавна, не то сатира, с козлиными ногами и рогами.
- Приап, Приап! - радостно засмеялась Тукция и захлопала в ладоши, узнав бога плодовитости и продолжения рода; таким он был в Арпине и Цереатах, таким же стоял в ее кубикулюме, покинутом навсегда.
К ней подошел сторож с провалившимся носом и гноящимися глазами.
- К нам хочешь? - спросил он, оглядывая Тукцию, как покупатель - лошадь. - Поговори с хозяином. Вот он… видишь?
Вместо отвратительного человека, которого она ожидала увидеть, у водоема сидел муж с веселыми глазами и улыбкой на губах?
- К нам? - взглянул он на нее. - А где работала? Знаешь любовное ремесло?
Она стояла в нерешительности.
- Я возьму тебя, и ты должна будешь пройти нелегкую выучку, Но не пугайся. У меня будешь получать еду, питье, одежду, а гость будет мне платить за тебя. Но помни: отсюда не смеешь уйти, я внесу тебя в список, который передам эдилу…
Она долго колебалась, но решив, что деваться ей некуда, согласилась.
- А если мне надоест? Если я найду работу? - тот час же шепнула она.
Я не задержу тебя, клянусь Венерой! Уплатишь мне все издержки - я вычеркну тебя из списка,.. Согласна?
Он грубо обхватил ее и тихо прибавил:
- Эту ночь проведешь со мной: такой у меня порядок. А потом… потом примешься за увеселение гостей.