"Не много надо чутья, - пишешь ты далее, - чтобыпонять, что, уезжая, я отрезывал себя от семьи иобрекал себя забвению..." Выходит, что тебя забыли.Что ты и сам не веришь в то, что пишешь, и толковатьне стоит. Лгать незачем, друг. Зная характер ноющейматери и Николая, который в пьяном виде вспоминаети лобызает весь свет, ты не мог этого написать; если быне слезные железы, ты не написал бы этого. - "Яожидал и, конечно, дождался..." Пронять хочешь...Нужно пронять, очень нужно, но проймешь не такимисловами. Это цитаты из "Сестренки", а у тебя есть иподельней вещи, которые ты с успехом мог быцитировать. 2) "Отец написал мне, что я не оправдал себя" и т. д.Пишешь ты это в 100-й раз. Не знаю, чего ты хочешь ототца? Враг он курения табаку и незаконногосожительства - ты хочешь сделать его другом? Сматерью и теткой можно проделать эту штуку, а с отцомнет. Он такой же кремень, как раскольники, ничем нехуже, и не сдвинешь ты его с места. Это его, пожалуй,сила. Он, как бы сладко ты ни писал, вечно будетвздыхать, писать тебе одно и то же и, что хуже всего,страдать... И как будто бы ты этого не знаешь?Странно... Извини, братец, но мне кажется, что тутнемаловажную роль играет другая струнка, идовольно-таки скверненькая. Ты не идешь противрожна, а как будто бы заискиваешь у этого рожна...Какое дело тебе до того, как глядит на твоесожительство тот или другой раскольник? Чего тылезешь к нему, чего ищешь? Пусть себе смотрит, какхочет... Это его, раскольницкое дело... Ты знаешь, чтоты прав, ну и стой на своем, как бы ни писали, как быни страдали... В (незаискивающем) протесте-то и всясоль жизни, друг. Всякий имеет право жить с кем угодно и как угодно -это право развитого человека, а ты, стало быть, неверишь в это право, коли находишь нужным подсылатьадвокатов к Пименовнам и Стаматичам. Что такое твоесожительство с твоей точки зрения? Это твое гнездо,твоя теплынь, твое горе и радость, твоя поэзия, а тыносишься с этой поэзией, как с украденным арбузом,глядишь на всякого подозрительно (как, мол, он об этомдумает?), суешь ее всякому, ноешь, стонешь... Будь ятвоей семьей, я бы по меньшей мере обиделся. Тебеинтересно, как я думаю, как Николай, как отец!? Дакакое тебе дело?
{01057}
Тебя не поймут, как ты не понимаешь"отца шестерых детей", как раньше не понималотцовского чувства... Не поймут, как бы близко к тебени стояли, да и понимать незачем. Живи да и шабаш.Сразу за всех чувствовать нельзя, а ты хочешь, чтобымы и за тебя чувствовали. Как увидишь, что наши рожиравнодушны, то и ноешь. Чудны дела твои, господи! А ябы на твоем месте, будь я семейный, никому бы непозволил не только свое мнение, но даже и желаниепонять. Это мое "я", мой департамент, и никакиесестрицы не имеют права (прямо-таки в силуестественного порядка) совать свой, желающий понятьи умилиться, нос! Я бы и писем о своей отцовскойрадости не писал... Не поймут, а над манифестомпосмеются - и будут правы. Ты и Анну Ивановнунастроил на свой лад. Еще в Москве она при встрече снами заливалась горючими слезами и спрашивала:"Неужели в 30 лет... поздно?" Как будто бы мы ееспрашивали... Наше дело, что мы думали, и не вашедело объяснять нам. Треснуть бы я себя скорейпозволил, чем позволил бы своей жене кланятьсябратцам, как бы высоки эти братцы ни были! Так-то...Это хорошая тема для повести. Повесть писать некогда. 3) "От сестры я не имею права требовать... она неуспела еще составить обо мне... непаскудного понятия.А заглядывать в душу она еще не умеет..."(Заглядывать в душу... Не напоминает ли это тебеурядницкое читанье в сердцах?) Ты прав... Сестралюбит тебя, но понятий никаких о тебе не имеет...Декорации, о которых ты пишешь, сделали только то,что она боится о тебе думать. Очень естественно!Вспомни, поговорил ли ты с нею хоть разпо-человечески? Она уже большая девка, на курсах,засела за серьезную науку, стала серьезной, а сказал,написал ли ты ей хоть одно серьезное слово? Та жеистория, что и с Николаем. Ты молчишь, и не мудрено,что она с тобой незнакома. Для нее чужие большесделали, чем ты, свой... Она многое могла быпочерпнуть от тебя, но ты скуп. (Любовью ее неудивишь, ибо любовь без добрых дел мертва есть.) Онапереживает теперь борьбу, и какую отчаянную! Дивудаешься! Всё рухнуло, что грозило стать жизненнойзадачей... Она ничем не хуже теперь любойтургеневской героини... Я говорю без преувеличиваний.Почва самая благотворная, знай только сей! А тылирику ей строчишь и сердишься,
{01058}
что она тебе не пишет!Да о чем она тебе писать будет? Раз села писать, думала,думала и написала о Федотихе... Хотела бы еще кое-чтонаписать, да не нашлось человека, который поручилсябы ей, что на ее слово не взглянут оком Третьякова иК . Я, каюсь, слишком нервен с семьей. Я вообщенервен. Груб часто, несправедлив, но отчего сестраговорит мне о том, о чем не скажет ни одному из вас? А,вероятно, потому, что я в ней не видел только "горячолюбимую сестру", как в Мишке не отрицал человека, скоторым следует обязательно говорить... А ведь оначеловек, и даже ей-богу человек. Ты шутишь с ней: далей вексель, купил в долг стол, в долг часы... Хорошапедагогия! За нее на том свете не родители отвечатьбудут. Не их это дело... "Об Антоне я умолчу. Оставалсяты один..." Коли взглянуть на дело с джентльменскойточки зрения, то и мне бы следовало умолчать и пройтимимо. Но в начале письма я сказал, что обойду личное...Обойду и здесь оное, а зацеплю только "вопрос...". (Ужассколько вопросов!) Есть на белом свете одна сквернаяболезнь, незнанием которой не может похвастатьсяпишущий человек, ни один!.. [Их много, а нас мало. Нашлагерь слишком немногочисленен. Болен лагерь этот.Люди одного лагеря не хотят понять друг друга.]Записался! Зачеркивать приходится... И ты знаком сней... Это кичеевщина - нежелание людей одного итого же лагеря понять друг друга. Подлая болезнь! Мылюди свои, дышим одним и тем же, думаем одинаково,родня по духу, а между тем... у нас хватает мелочностиписать: "умолчу!" Широковещательно! Нас так мало,что мы должны держаться друг друга... ну, да vouscomprenez! Как бы мы ни были грешны по отношениюдруг к другу (а мы едва ли много грешны!), а мы неможем не уважать даже малейшее "похоже на сольмира". Мы, я, ты, Третьяковы, Мишка наш - вышетысячей, не ниже сотней... У нас задача общая ипонятная: думать, иметь голову на плечах... Что не мы,то против нас. А мы отрицаемся друг от друга! Дуемся,ноем, куксим, сплетничаем, плюем в морду! Сколькихоплевали Третьяков и К ! Пили с "Васей" брудершафт,а остальное человечество записали в разрядограниченных!
{01059}
Глуп я, сморкаться не умею, много нечитал, но я молюсь вашему богу - этого достаточно,чтобы вы ценили меня на вес золота! Степанов дурак,но он университетский, в 1000 раз выше СеменаГавриловича и Васи, а его заставляли стукаться вискомо край рояля после канкана! Безобразие! Хорошеепонимание людей и хорошее пользование ими! Хорошбы я был, если бы надел на Зембулатова дурацкийколпак за то, что он незнаком с Дарвином! Он,воспитанный на крепостном праве, врагкрепостничества - за одно это я люблю его! А если быя стал отрекаться от А, Б, В... Ж, от одного, другого,третьего, пришлось бы покончить одиночеством! У нас, у газетчиков, есть болезнь - зависть. Вместотого чтоб радоваться твоему успеху, тебе завидуют и...перчику! перчику! А между тем одному богу молятся,все до единого одно дело делают... Мелочность!Невоспитанность какая-то... А как всё это отравляетжизнь! Дело нужно делать, а потому и останавливаюсь. Послекогда-нибудь допишу. Написал тебе по-дружески,честное слово; тебя никто не забывал, никто противтебя ничего особенного не имеет и... нет основания неписать тебе по-дружески. Кланяюсь Анне Ивановне и одной Ma. Получаешь ли "Осколки"? Уведомь. Послал тебеподтверждение самого Лейкина. А за сим мое почитание. А. Чехов Не хочешь ли темки? Накатал я однако! Рублей на 20! Более, впрочем...
37. Н. А. ЛЕЙКИНУМарт, после 2, 1883 г. Москва. Многоуважаемый Николай Александрович! Получил и письмо и гонорар. Merci. Пророчество Вашеотносительно моего писания, вероятно, сбудется: будуписать. Половина работы отложена на после лета:выигрываю в весне и проигрываю в лете. С половины
{01060}
апреля начну строчить "дачные рассказы". В прошломгоду они у меня удавались. Напишу кучу и пришлю Вамна выбор; остальное, после Вашего выбора,Москве-матушке... Посылаю Вам статейку ("Трубка")Агафопода Единицына, московского писаки. Просилпереслать. Еще об одном: пришлите мне для моей библиофикиединую из Ваших книжек. Какую именно, не знаю. Жилво время оно в провинции и был одним изревностнейших Ваших читателей. Особенно врезался в мою память один рассказ, гдекупцы с пасхальной заутрени приходят. Язахлебывался, читая его. Мне так знакомы эти ребята,опаздывающие с куличом, и хозяйская дочка, ипраздничный "сам", и сама заутреня... Не помнютолько, в какой это книжке... В этой же книжке, кстатисказать, есть фраза, которая врезалась в мою память:"Тургеневы разные бывают", - фраза, сказаннаяпродавцом фотографий. Вот Вам 2 признака желаемойкнижки. Есть, впрочем, один и третий: она должна бытьиз первых. А за сим примите уверение в глубокомуважении от А. Чехова. Р. S. У Вас в конторе нововведение: почтовые марки,прежде чем вложить в конверт, заворачивают вбумажку. Это рациональная реформа. Впредшествующую получку я распечатал конверт впочтамтском дворе, и мои бедные марки были развеяныветром.
38. А. Н. КАНАЕВУ26 марта 1883 г. Москва. 3/26/III Многоуважаемый Александр Николаевич, Тысячу раз уж успел я мысленно поблагодарить заВаше первое письмо, бывшее ответом на мою просьбу, аныне присовокупляю другую тысячу ради Вашегонового письма. Генеральский адрес получил и оныйвручил по принадлежности. О результатах ничего незнаю; на днях наведу справки. Над грязной землейсветит такое хорошее солнце, в воздухе так пахнетвесной, что лень
{01061}