В поздних рассказах Нарайана возникает широкая народная стихия - в них мы находим героев, до последних лет отсутствовавших в его произведениях ("Добровольное рабство", "Друг маленькой Лилы", "Конь и две козы", "Аннамалай"). Конечно, и раньше в произведениях Нарайана появлялись простые люди - крестьяне, нищие, бродяги. В рассказах последних лет они становятся в самом центре повествования. Один из шедевров малого жанра - рассказ о судьбе простого крестьянина "Аннамалай". Эпически просто, без ложной чувствительности и пафоса рассказывает Нарайан историю этой "простой души", индийского крестьянина, сохранившего специфический взгляд на жизнь. Автор то и дело предоставляет Аннамалаю говорить самому, уходя на задний план, превращаясь в фигуру второстепенную, почти подсобную, но тоже по-своему весьма выразительную.
Нарайан - подлинно национальный писатель еще и потому, что во всех своих произведениях воссоздает тот особый глубинный пласт, который во многом определяет поведение его героев. Многовековая культурная традиция, вошедшая в плоть и кровь каждого индийца, будь то ученый-пандит или нищий безграмотный крестьянин, приобретает под пером Нарайана зримую реальность. Мифы о богах, демонах, царях и героях, запечатленные в памятниках древнеиндийской литературы - "Махабхарате", "Рамаяне", пуранах, - для его героев не просто сказания о давно прошедших временах, это живая действительность, мерило поступков и моральных ценностей, неумирающий этический код. Не случайно именно этой глубинной традицией определяются нередко даже сюжеты произведений Нарайана. Это особенно явно выступает в романе Нарайана "Людоед в Мальгуди", где Васу, возмутивший спокойствие города, в сознании героев сопоставляется со злым демоном-ракшасой древних сказаний и погибает под тяжестью содеянного им зла, или в рассказе "Конь и две козы", нищий герой которого является прямым хранителем древней этической традиции. В 1964 г. Нарайан издает книгу "Боги, демоны и другие", в которой ставит перед собой трудную задачу: дать краткий, выразительный пересказ древних легенд, современное их прочтение, добавляющее еще один уровень к этим многопластовым образованиям. В нашем сборнике представлены некоторые из этих пересказов Нарайана, поражающие своеобразным сочетанием историчности и современности, глубиной художественного перевоплощения. Нарайан предваряет свою книгу своеобразным вступлением - "Мир рассказчика", - в котором знакомит читателя с многовековой устной традицией и ее важной ролью в жизни Индии. Сказания о самоотверженности любви ("Лавана", "Манматха", "Савитри"), глубокие раздумья об индивидуальном и "мифологическом" времени ("Вальмики", "Лавана"), важные для понимания древнеиндийской этики идеи дхармы ("Савитри") и отречения от собственного "я" ("Шиби") - таков круг тем, которые по сей день волнуют индийского читателя. Нарайан придает своим пересказам особую интонацию, слегка ироническую и отстраненную; он свободно сопоставляет события мифа и сегодняшнего дня.
В нашей книге представлена и еще одна сторона творчества Нарайана - эссе, которые он из года в год печатал в индийской прессе, а затем собрал в книгу, озаглавив ее, по названию одного из них, "В следующее воскресенье" (1960). И в сложном жанре эссе, лишь совсем недавно вошедшем в индийскую литературу, Нарайан достигает высокого мастерства. Свободные раздумья на избранную тему, сатирические гротески, лирические зарисовки - эссе Нарайана широко разнообразят каноны жанра. Почти во всех эссе, отобранных для нашего сборника, проявляется характерная черта сатирического дарования писателя - остро подмечая несообразности и пороки нашего времени, он умеет легким смещением акцентов и утрировкой доводить их до полного абсурда. Предлагает ли он объявить кампанию по распространению "здорового невежества" или "всенародную неделю молчания", высказывает ли свое мнение о реформе календаря или о цензуре, воспевает ли как венец творения осла или размышляет о демократии и вандализме, острый комментарий сатирика звучит разоблачением обществу, в котором возможны подобные "общественные идиотизмы". Глубоко личная нота звучит в эссе, посвященных языку и писательскому труду ("Пятнадцать лет", "Цензурные размышления", "На исповеди", "Великая корзина"). Читая их, понимаешь, как тяжел и самоотвержен труд писателя, какие высокие требования предъявляет он самому себе.
Западные критики, посвятившие немало строк Нарайану, любят сравнивать его с Чеховым. Тот же "смех сквозь слезы", та же глубокая гуманность. К этому хотелось бы добавить только одно: Нарайану, пожалуй, больше, чем кому-либо из индийских писателей, удалась выразительная сдержанность, та "грация, а не жестикуляция", которую Чехов считал признаком большого таланта и большого искусства.
Н. Демурова
― ПРОДАВЕЦ СЛАДОСТЕЙ ―
(роман, перевод Н. Демуровой)
1
- Победи аппетит свой, и ты победишь свое "я", - сказал Джаган собеседнику.
Тот спросил:
- К чему побеждать свое "я"?
Джаган ответил:
- Не знаю. Так учат нас все мудрецы.
Собеседника это не интересовало. Для него важно было поддерживать разговор. Он расположился на низкой деревянной скамеечке рядом с креслом Джагана. Кресло стояло у стены, под изображением богини Лакшми в раме. Каждое утро, придя в лавку, Джаган почтительно возлагал, бормоча молитву, гирлянду жасмина на раму, зажигал палочку благовоний и втыкал ее в трещину в стене.
Запах жасмина и курений наполнял лавку, понемногу смешиваясь с благоуханием сластей и пончиков, которые жарились в кухне за комнатой, где восседал Джаган.
Собеседник считал себя родственником Джагана. Почему - неизвестно, но только он претендовал на родство с самыми разными людьми, хотя порой это и казалось совсем невозможным. Сомневающихся он побивал генеалогией. Человек он был светский и за день успевал обегать многие дома. Но каждый день ровно в половине пятого он неизменно появлялся в дверях лавки, окидывал ее быстрым взглядом, кивал Джагану и проходил прямо в кухню. Минут через десять он выходил, вытирая рот краем переброшенного через плечо полотенца.
- Положение с сахаром осложняется, - говорил он. - Мне сообщили, что правительство собирается поднять на него цену. С мукой на сегодня все в порядке. Вчера я был на Торговой улице и отругал того поставщика. Не спрашивайте, почему я там оказался. В городе у меня полным-полно друзей и родных, и всем им нужна моя помощь. Что ж, я не отказываюсь служить людям. Что толку в жизни, если не помогать и не служить друг другу?
Джаган спрашивал:
- Попробовали пончики, которые предлагает сегодня наш повар?
- Да. Очень вкусно.
- Это старый рецепт, только в слегка обновленном виде. В конце концов, пончик есть пончик. Особой разницы здесь быть не может, правда, братец?
- Ну, нет, - отвечал братец, - я не согласен. Пончик пончику рознь. Я йогом становиться не собираюсь, и аппетит мой, надеюсь, всегда останется при мне.
Вот тут-то Джаган и произнес философически:
- Победи аппетит свой, и ты победишь свое "я".
Они поговорили еще с полчаса, а потом Джаган спросил:
- А знаете, какую пищу я теперь ем?
- Что-нибудь новенькое? - поинтересовался братец.
- С сегодняшнего утра я отказался от соли.
Джаган сообщил это с победоносным видом. Ему понравилось впечатление, произведенное этой новостью, и он поспешил его усилить:
- Есть следует только природную соль.
- Природную соль? А что это такое? - спросил братец.
И тут же добавил:
- Та соль, что засыхает на спине, когда пробежишь милю по солнцу?
В ответ на эту грубую прозу Джаган только досадливо поморщился. Вид у него был такой, словно душа его, освободившаяся от бренного тела, парила высоко над грязью мира.
В свои пятьдесят пять лет Джаган был хрупок и легок в движениях, темная кожа его казалась почти прозрачной, лоб, коричневый, как орех, плавно уходил назад, а на затылке бахрома волос спускалась на шею двумя побуревшими от солнца косицами. Подбородок его покрывала редкая седеющая щетина. Брился он нечасто - ведь только европейцы ежедневно смотрят на себя в зеркало. Одевался он в дхоти и просторную рубаху, сотканные из пряжи, изготовленной собственными руками. Каждый день он проводил за прялкой целый час. Полученной пряжи ему вполне хватало: больше двух смен одежды он никогда не имел. Всю остальную пряжу он связывал в аккуратные мотки и продавал местному центру по скупке ручной пряжи. И хотя выручал он за нее не более пяти рупий в месяц, все же, получая их, он испытывал радостное волнение. Ведь прясть он начал еще двадцать лет назад, когда их город впервые посетил Махатма Ганди. В свое время Джагана очень хвалили за это начинание.
На носу у него сидели очки в светлой оправе с удлиненными, словно миндалины, стеклами, но смотрел он на мир поверх них. На плечи он накидывал домотканую шаль с ярким желтым узором. Ноги его были обуты в сандалии на толстой подошве, сделанные из кожи умершего своей смертью животного. Будучи последователем Ганди, он объяснял:
- Мне неприятно думать, что живому существу перерезают горло только для того, чтобы обуть меня.