Я отлично понимал, что самым основательным доводом в пользу недоверия мне был в глазах моих "скобарей" мой ничтожный возраст: девятнадцать лет: "Ай, мать чястная - да это ж подсвинок, рябеночек… Куды ямý зямлю мерить?" Мне надлежало прежде всего выказать себя абсолютно спокойным человеком, "возрослого поведения".
Я распорядился, прежде чем мы приступим к работам, пообедать, точнее - "поперехватывать": для обеда было еще рановато. Это произвело неплохое впечатление: "Йисть захотел зенлямер! Видать, работы много будет!"
Само собой, мне тотчас же предложили бутылочку "первачка": "Самая лучшая, пшаничная, Василич! У столоверах покупали!"
Я категорически отказался от такого угощения. Это тоже было воспринято положительно.
Поев, я некоторое время покейфовал, потом спросил: сколько у той и другой стороны а) топоров и б) хороших дровосеков?
- А чего рубить-то, Васильевич? Вроде бы рубить-то и нечего?!
Я встал, подошел к теодолиту, отправил колченогого и рыжего марковца Ивана Лупана на задний столб, который все присутствовавшие единогласно признали верным "бизо всяких отклонений", поставил его там с вешкой-рейкой, тщательно отмерил угол в 120°30′, левый, и полюбопытствовал, на что смотрит теперь объектив моего инструмента. Перекрестие волосков упиралось в зеленовато-серые стволы тех осин, которые росли на самой опушке, где поле врезывалось в крутой склон сопки.
- Вон, видите, перед сопкой большой камень? Вот идите четверо с топорами к нему и несите с собой эту рейку. Дойдете - смотрите на меня, я вам покажу, где начинать рубить визирку…
- Лизирку рубить? Это куда ж? До верху сопки?
- Сначала до верху, а потом и до низу, на ту сторону… Да это уж не ваша печаль. Это я вам сам указывать буду. И как начнете прорубаться, готовьте белые осиновые вешки, без коры. Будете их по моему указанию через каждые двадцать метров посреди визирки ставить.
Воцарилось молчание. Потом старший из братьев Филимоновых, спокойный и степенный бородач-мишковец, пригнувшись ко мне, вполголоса спросил:
- И как думаешь, Василич? Будет от этой работы толк?
- А вот поработаешь, Петр Николаич, увидишь! - уклончиво ответил я.
Пожимая плечами, очень неохотно - и марковцы и мишковцы - первая четверка тронулась к лесу.
- А широку яну рубить, лизирку-то? - спросил кто-то из них.
- Полтора аршина ширины, - ответил я. - Но чтобы - насквозь чистая: ни одной веточки поперек!
- Ай-яй-яй-яй! - Прямо пополам переломился от силы чувств микулинский Жоров. - Ай-яй-яй-яй!
Когда все отошли от стоянки теодолита (за "мужиками" потянулась и остальная "мелочь"), Павел Королев, в кожаной куртке своей, подошел ко мне.
- Ну, Лéу! - сказал он, приблизив ко мне свое траченное оспой черноусое лицо, напоминающее изображение Петра Первого, в виде "Котобрыса", как его рисовали раскольники. - Ну, Лéу, поимей в виду: взялся ты за задачу, которая имеет не один только землемерный, но и политический характер.
Я от души удивился: вот этого я никак не ожидал.
- А ты это так понимать должон. ЧТО в обеих этих деревнях теперь говорят? Говорят: "Коли двести лет назад, при матушке Катерине (он добавил словцо-другое менее почтительное по отношению к Софии Ангальт-Цербстской), эта "трехземельная" яма была вырыта, ни в жисть она советским не откроется. Она, - говорят, - с благословением вырыта; на ей батюшки-дьяконы молебен служили, а тут нá поди! Щукинский Левка ее нáйде! Да быть этого, говорят, не может!" И добавляют: "Когда яну (это - яму-то) рыли, тогда тута никакой Камянистки не было. Она, - говорят, - тогда выросла, когда на этом месте, из-за земельного спора, горской барин абаринского барина собакам затравил. И тут и в землю зарыл. А зарыл он его - живого. И как тот стал в могилы ворочаться, так ета Камянистка и вспучилась…" Видишь, какую леригиозную пропаганду разводят? И у нас на тебя - крепкая надежда, что ты ту яму нам найдешь и всех этих бывших кровопивцев с той Катькой, так-то ее и так-то, новейшей наукой перекроешь! Вижу: начáл ты правильно. Но, коль от сердца тебе говорить, нет у меня уверенности, что ты ее найдешь.
- Эх, Павел ты Павел, Королев ты Королев! - ответил я ему. - Ты на каком корабле служил?
- На "Рюрике" одно время служил. Одно время на "Паллады"…
- Ну и что же, ты не видывал, как штурман корабль ночью в тумане точно к тому городу приводил, к которому было назначено? А тут - что: туман, ночь?
- Ну, валяй, Леу, а я смотреть буду! Только то - навигация! Большое дело!
Если бы я вздумал написать на эту тему психологическую новеллу и шаг за шагом воспроизвести в ней свои переживания за этот день, у меня новеллы не получилось бы, вышел бы роман.
Лесорубы мои "бизо всякого удовольствия" врубались в осиновую чащу Каменистки, и по красивой, чистенькой, точной, как какой-нибудь длинный коридор, поставленный под углом к горизонту, визирке, в одну линию, закрывая друг друга, свидетельствуя тем о геометрической правильности просеки, вытягивались белые, облупленные вешки. Но они поднимались все выше и выше по вертикальному волоску зрительной трубки, миновали уже перекрестие, и как мог я знать, где, на каком уровне скрывается в этой зеленой чаще маковка подъема; хватит ли моей "оптики", чтобы дотянуться до нее? "Худо тебе будет, Левушка, - думал я про себя, - если не хватит. Тогда придется рубиться дальше просто по вешкам, то есть… честно говоря, на глаз… А велик ли шанс, что на глаз ты прорубишься куда нужно?"
С каждыми пятью или десятью метрами углубления просеки в рощу сердце у меня билось все сильнее. Хотелось махнуть на все рукой, крикнуть: "Бросай работать!" - и пешком уйти из Микулина в свое Щукино, чтобы никогда и не браться за теодолит или мерную ленту. Хотелось оставить теодолит, как он стоит над своим пикетом, и броситься туда, наверх! Хотя делать это было и невозможно, да и совершенно бесцельно: там я ничем не мог бы помочь себе.
Я не знаю, что произошло бы, если бы эта неопределенность протянулась еще десять (а может быть даже - еще пять) минут… Может быть, я и выкинул бы какую-нибудь глупость.
Но полеживавший в сторонке на поженке Павел Королев внезапно вскочил на ноги. Да и я сразу же услышал: там, наверху, кричали что-то непонятное, кричали на несколько голосов и, судя по тону, кричали не зря, а об важном.
- Слышь, Леу, ты тут командуй, а я впередсмотрящим пойду на бак! - Королев уже двинулся вперед, но в тот же миг там, наверху, упало последнее, мешавшее мне густое дерево, и, как я потом убедился, не осина, береза, единственная среди тысяч зеленоствольных соседок. И в объективе теодолита открылось голубое летнее небо, с медленно плывущим по нему слева направо, с юга - на север, пухлым, упругим кучевым облаком.
- Стой, Павел, стой! - заорал я. - Прорубились! Вон вниз кто-то бежит, кричит.
Сверху и действительно по только что прорубленной недлинной (ну, сколько в ней было? - саженей двести, если не меньше) просеке, торопясь, спускался кто-то из мишковцев… Нет, это Божененок, Леня… "Тьфу, это ж петрешкинский Пимен, откуда он тут взявши, вот народ до чего любопытный! Чего он кричит-то?" Мы оба прислушались. Не то "холóп", не то "остолóп".
- Ай, Леу, плохой с тебя скобарь, - вдруг ухмыльнулся Король. - "Столóб" - ен кричит. Видать "столóб" какой-то нашелся. Как какой столóб? Обнакновенный столб!
И тут я подпрыгнул. Как сказано у Киплинга:
"Корабельный кок смерил его прыжок и утверждал потом, что он был не меньше чем в четыре фута десять дюймов".
- Павел! - закричал я. - Так, значит, это - кончено! Теперь уж совершенный пустяк. Смотри: главное, что не только угол, но и румбы оказались теми же. Теперь все можно забирать отсюда, нести на гору. Дальше пойдем по компасу. Видишь? Написано что? ЮЗ 43°30′. А теперь здесь по стрелке смотри сколько? 43 с половиной. Ну?
Петрешкинский Пимен и на самом деле, задыхаясь, добежал до нас. Визирка действительно вывела их "в такой гущаре" - прямо на "столóб". "Да какой столóб, Лев Васильевич! Чистый, белый, что рыбий зуб. Быдто лет десять, как орлен: в орла все перышки видны. Ай, вот чудо!"
Но для меня мои волнения и чудеса кончились. Мы поднялись на вершину Каменистки. На ту ее, западную, сторону осинник был таким же густым, но теперь я уже с полной уверенностью оседлал ногами моего теодолита действительно как бы новенький столб с черным орлом на затеске и спокойно продолжил рубку просеки под углом 180°, по продолжению восходящей прямой. Стрелка компаса показывала, как и там, свои 43°30′, а мои лесорубы ринулись в бой с удвоенной энергией, как воины, уже одержавшие победу в схватке с передовым отрядом врага и теперь уверенные в решительной победе.
Просека спустилась вниз и уперлась в покосы по ту сторону сопки. Перед нами открылись те самые злополучные "болотина и вузок", которые были предметом спора вот уже много десятилетий. Я не рискнул при помощи вычислений устанавливать, какую длину должна иметь проекция дуги, описанной нашей визиркой через округлый хребет Каменистки. Я примерно прикинул, что "трехземелька" должна лежать саженях в семидесяти или восьмидесяти от этой, западной, опушки сопки. Оглядев наметанным взглядом землемера пространство перед собою, я заприметил там чересчур пышный куст, состоящий из лозы, березы, двух или трех елушек и даже калинового подседа: такие разнопородные кусты постоянно встречаются именно у межевых ям; не знаю, может быть, они возникают как раз в момент их выкапывания, а семена всех этих растений заносятся сюда толпой народа, внезапно появившегося и затем навсегда схлынувшего прочь.